Приход луны - Евгений Иосифович Габрилович

— Кто?

— Эта дачница. К дочери. Проводил?

— Откуда ты знаешь?

— Сказала твоя секретарша.

— Занятно!

— Ну а теперь будь умником, — сказала дочь Сима. — И забудь все это.

— Что забыть?

— Всю эту чушь, которую навыдумывал. Ведь умный же человек.

Он не ответил.

— Ничто не принесло человечеству столько беды, сколько любовь, — сказала Сима. — Ни холера, ни войны. Это подтверждено статистикой.

— А на мой взгляд, — заметил Андрюхин, — любовь сберегла человека.

Дочь пожала плечами.

— Мне ее показали, эту твою, — сказала она. — Серятина. Что ты в ней нашел?

— Я люблю ее, — ответил Андрюхин.

— Скольким женщинам ты это говорил?

— Увы! Те, кому нравился я, не нравились мне. Тем, кто нравился мне, не нравился я.

— А эту вдруг полюбил?

— Да! — ответил отец. — Эта преданная, хрустальная душа.

— Она? Инспектор по кадрам? Она же прожженный деляга!

— Нет! — сказал мой герой. — Правда, в наш век к этой душе подключились отчеты, доклады, ревизии, планы, графики, процентовки, но она осталась чистой, ясной, наивной, как рождена.

— Посмотришь, как эта душа обштопает тебя!

— Да?

— Да! И ты останешься в дураках!

— Не исключено.

— И все-таки любишь ее?! Фантастика! — крикнула Сима. — Приди в себя! Ну, был грех, попутал нечистый. С мужчинами это бывает.

— А с женщинами? — спросил Андрюхин.

— С распутными… Однако о чем мы с тобой? Я все разузнала: она уехала, и надолго. У нее дочь, внук, зять, своя жизнь. А у нас своя! Гляди, как у нас хорошо, — она нежно прильнула к отцу. — Светло, уютно, красиво. И нам не нужен никто. Ни тебе, ни мне. Выбрось из головы! Ну, выбросил? — смеясь, но в горячей надежде затормошила она отца.

Андрюхин встал, поцеловал Симу в лоб и ушел к себе в комнату.

Опять и опять бежало время. Дела в стройуправлении Главка двигались своим порядком, впрочем, с колдобинами и ухабами, знакомыми всем, кто ведет дела. И опять и опять люди самого разного возраста, пола и назначения входили в кабинет Андрюхина и выходили оттуда. Он приказывал, и ему приказывали. Он гневался, и его распекали. Он спускал директивы, и ему их спускали. Заводы, стройки, подъездные пути, отчеты, паводки и заносы, план выполнен, план на срыве, и люди, люди, радующиеся и озабоченные, уверенные и потерявшиеся, — все это пестрело в его голове. Это был умный, толковый, отличный работник, близкий к пенсии. Он часто вступал в спор с министром, который был тоже умный, отличный, но не всегда толковый.

Андрюхин приходил домой, грел себе снедь, которую заботливо оставляла ему Серафима, редко бывавшая дома по вечерам: она посещала и лекции, и концерты, и, уж конечно, все диспуты в университете и вне. Она знала не только новинки всех театров, но и всех драмкружков и студий, ютившихся в подвалах, рядом с домоуправлениями, впритык со складами мяса, сладостей, овощей.

Вот и нынче Андрюхин явился домой не рано, разогрел, пожевал, лег в постель. Взял было книгу, но отложил. Погасил лампу. Повернулся к стене, на левый бок.

…— Говори! — поморщился Высший разум.

Вновь мы в просторной горнице, где Страшный суд, где в головах за длинным столом, под вышитыми полотенцами сидел задерганный старичок в штиблетиках на резинке, в галстучке, ручейком спадавшем на тощую грудь, с крохотным хохолком над пергаментным лбом — Высший разум.

— Я долго жил, много думал, — начал Андрюхин. — Учился, работал. Достойно помер и торжественно погребен. И все-таки кое в чем я так и не смог разобраться.

— В чем?

— Где искренность, а где пустые слова, — сказал Андрюхин. — Где честность, а где бесстыдство.

Высший разум поднял глаза от Бессмертной книги. Они были древние, вытертые, повидавшие все на свете, полуприкрытые поношенными ресницами.

— Сдурел? — спросил он. — Все это невесть когда определено и разобрано. И вам давным-давно даны указания.

— Об чем?

— Что истина, а что ложь. Где убежденность, а где притворство. Написаны горы книг, прочитаны миллиарды докладов. Проделана неслыханная массовая работа. Все ясно насквозь.

— И тебе? — спросил Андрюхин.

Старичок помолчал, поморгал. Посветил потрепанными глазами.

И не ответив, вдруг встал, прикрыл Бессмертную книгу, приблизился. Пиджачок, галстук ленточкой, дрянные штиблетики.

— Слушай сюда! — сказал он (во сне Андрюхина). — В этой конторе (он обвел горницу рукой) побывали лучшие умы человечества. И каждый из них говорил мне, где истина и где ложь, где искренность, а где лицемерие. Я слушал их тысячелетиями. И знаешь, к чему я пришел?

— К чему?

— Вы так все запутали, что я и сам уже ни в чем не могу разобраться…

Штиблетики, галстучек. Потрепанный старикан.

— Выкладывай, что у тебя ко мне? — приказал он Андрюхину.

— Я полюбил, отец, — признался Андрюхин.

— Выкинь из головы, — без колебаний сказал старик.

— Но я люблю ее! Люблю! — закричал Андрюхин.

Старик свернул самокрутку.

— Парень, — проговорил он (так приснилось Андрюхину). — Вы там, внизу (он ткнул пальцем книзу), все испробовали: метались, свергали, смирялись, благоговели и снова буянили. Так слушай же. Ты пришелся мне по душе, и я открою тебе (одному!), в чем состояло наше намерение, когда мы вас создавали. Что было заложено в вас по рабочей схеме. Вам по идее и чертежам предназначалась склонность к порядку, покою и тишине. Холодный расчет, здравый смысл. Скромность в еде, сдержанность в выражениях. Поиски истины, впрочем праздные. Таким видели мы человечество, когда его намечали. Оно должно было стать вершиной всего, что мы сочиняли. Полетом стрелы. Но что получилось?

— Что?

— Вы придумали чувства — и все испоганили. Раскиселили, размягчили. Все идет вперекос. Да поймите же вы наконец, что вы не запрограммированы на чувства.

— Пустомеля! — подумал Андрюхин. — А на любовь? — спросил он.

Старик аж вскочил.

— Отродясь! Это хуже всего! — грянул он. — Самое отвратительное! Где порядок, если любовь? Осмысленность? Сдержанность в выражениях? Чувства! — с омерзением повторил он. — Человечество погибнет не от атомной бомбы, а от вздохов и воображения!

— Дубина! — подумал Андрюхин. — И этот хомяк создал жизнь! Вселенную и букашку? Невероятно!

— Слушай меня, — сказал старичок (так приснилось Андрюхину). — Зачем тебе это? Ты спокоен, здоров, на хорошем счету. Жизнь твоя сделана, насколько это возможно в жизни. Ломать, корежить, кромсать? Это ведь только с пылу кажется, что легко. Это страшно. Выбрось эту любовь из головы.

— Как?

— Так.

— Совсем?

— Совсем.

— А не кажется ли тебе, что это было бы подло? — язвительно спросил мой герой.

— «Подло»? — Высший разум поднял глаза. То были древние, выцветшие глаза, но в их бездонности было что-то. Да, было что-то.

— А знаешь ли ты, — сказал он, — что много-много столетий назад я хотел создать жизнь, основанную на подлости? На ненависти и злобе? И это была бы