Приход луны - Евгений Иосифович Габрилович

Магога» и «Флора» на площади Сен-Жермен де Прэ. И теперь горячо говорила о знаменитом квартале интеллектуалов, сползавшем к реке, о старом храме с башней и палисадником, о криках торговцев каштанами и о церковном сквере с бюстом поэта Аполлинера, созданным гением Пикассо.

— Поеду! — ответил себе Андрюхин.

Приближался апрель, Андрюхин с великим трудом отомкнул калитку, потом дверь, вошел в дачу. Тут было холодно зимним, стоялым холодом, вещи, оставленные Андрюхиным в декабре, казались продрогшими и несчастными, и даже дрова, сваленные в углу на случай нечаянного приезда, глядели обманутыми судьбой. Андрюхин сгреб эти обманутые дрова, покидал их в печку, скрутил жгутик бумаги, поджег. Огонь рванул, побежал, стены повеселели.

Однако печка по сырости не разгорелась. Андрюхин постоял, повздыхал, надел шапку и снова вышел на улицу. Кругом было снежно, как в декабре, и все же это был какой-то другой снег, в недрах которого зрела не смерть, а жизнь. Подходила весна.

— Зачем я приехал сюда? — говорил сам себе Андрюхин, шагая по тропке. — Ну скажите, зачем я приехал сюда?

Тянулись окоченевшие дачи, он шел по наледи, провожаемый трубным лаем собак, ошалевших без дела. Подошел к реке, где в тумане брезжили рыбаки, снова взобрался на косогор, опять прошел мимо дач. Заново вспыхнул затихший было собачий хор.

— Зачем я приехал сюда?

Он остановился возле одной из калиток, скинул щеколду, шагнул сперва на аллейку, потом на ступеньки крыльца. Позвонил.

Отворила Галина Сергеевна. В тот выходной у нее шла стирка, было дымно и жарко, и вся она была мокрая, быстрая, с влажными волосами, с руками до локтя в мыле.

— Откуда вы? — огорошенно спросила она и вытерла лоб ладонями, от чего он сразу стал мыльным и радостным. — Как вы попали сюда?

— Вы, кажется, заняты? — в полной растерянности пробормотал он. — А я вот шел, шел и зашел, — объяснил он.

— Так заходите же, заходите!

Она сняла передник, сполоснула руки, и с минуту они стояли друг против друга, не зная, о чем говорить. А после вдруг разом разговорились, да так легко и свободно, что она позвала его отобедать. Он согласился не сразу, помялся, но согласился. И Галя стала быстро и ловко стряпать, а он сидел рядом и удивлялся, как это все у нее проворно и просто.

Конечно, дочь его Сима тоже на славу кухарила, но у нее это получалось чрезмерно интеллигентно, возвышенно и с укором. Здесь же все было весело, путано, по-простецки — и стряпня и еда. Без рассуждений о цели жизни и судьбах страны. Однако борщ имел вкус борща, а мясо — мяса. Все было неслыханно вкусно, и оказалось, что можно потрясающе пообедать, не зная о существовании Бодлера, Кандинского, Шагала и русского декаданса начала века.

И они с аппетитом обедали и говорили обо всем, что взбрело на язык, о милой всячине и бесхитростной ерунде, обрывочно, вперемежку, не заботясь о том, чтобы быть умнее, чем ты есть, — а ведь эта забота едва ли не самая нудная и тяжелая на свете.

Андрюхину хорошо было, и Галине Сергеевне было хорошо, и так как им было хорошо, то они, слово за слово, рассказали друг другу все о себе. И оказалось, что у Гали (мы знаем это) был муж, но она с ним бог знает когда расплевалась — история слишком обычная, чтобы на ней тормозить, разве только так, для порядка. От мужа осталась дочь Клеопатра. Патя (так звала ее мать) окончила школу тут, в этом поселке, но провалилась при поступлении в Московский университет. И, срезавшись, отправилась к тетке в Астрахань, где стала студенткой педвуза. История тоже обычная, не всем кончать курс в Москве, надо кому-нибудь и на периферии. На это тоже не стоило жаловаться, если бы не одно обстоятельство: Клеопатра влюбилась. Да, Патя врезалась там, в своей Астрахани, и пишет матери, что намерена выйти замуж. Однако это еще полбеды. Но Патя, вы представляете, просит мать закруглиться в Москве и приехать к ней в Астрахань, чтобы вести на первых порах хозяйство, дом дочери и ее грядущего мужа, потому что у них экзамены на носу.

Конечно, такая просьба была по меньшей мере ребяческой, — ведь у Галины работа, завал в делах, не исключена и личная жизнь — она не старуха.

— Не обращайте внимания. У детей вечно что-нибудь да не так, — сказал Андрюхин.

А дел и забот у Галины было и вправду невпроворот. Особенно в эти месяцы. Еще осенью она вручила начальнику памятную записку, где утверждалось, что многие министерства и ведомства, направляя в вузы заявки на специалистов-выпускников, не обеспечивают потом этим молодым кадрам ни жилья, ни работы. В общежитиях нет свободных мест, в цехах выпускники используются на подсобных работах.

Ее вызвал к себе сперва самый ближний начальник, потом начальник подальше и покрупнее, вразумили, что она очерняет действительность, что ее докладная записка поверхностна, не учитывает динамики, перспектив и путает временное с постоянным. На этом особенно настаивал тот, кто был покрупнее, предупреждая, что ее меморандум пугающе близок к ревизии самых основ нашей кадровой тактики и продиктован полным непониманием социальных процессов, происходящих в стране.

Но эта игрушечная, карманная женщина не только не притихла, но сочинила еще одну докладную, на сей раз — министру, с цифрами, диаграммами, с марксистско-женскими аргументами, хотя и вызывающими улыбку, но все же… И дохлопоталась до того, что учредили комиссию для уточнения взгляда на поднятый вопрос.

Где уж тут Астрахань, Патя, ее жених и все прочее! Галя только и делала, что готовила уточнения к докладной. Разъяснения, справки. А кто не знает, как много сил отнимают справки…

Но сегодня все к черту, сказала Галя себе. Сейчас у меня в гостях этот Андрюхин, не знаю, кто он, но добрый и умный, хоть и покашливает и староват. К черту заботы! И все, что уточняет и детализирует их.

Весь этот день Андрюхин провел на даче и поздно вернулся в Москву. И дочь его Серафима, зорко следившая за тем, чтобы он невзначай не женился, недовольно отклеилась от своих фолиантов.

— Ты где бродишь-то допоздна? — спросила она.

— Гулял, — мирно ответил Андрюхин. — Мне нельзя погулять?

В ту ночь приснилось Андрюхину, что он умер. Он лежит в гробу на столе в большой комнате, где при жизни жены собиралось немало друзей. Завешены зеркала. Цветы, венки. К его изголовью подходят начальствующие и подчиненные. Одни целуют его в мерзлый лоб (странно, но у покойников лоб не холодный, а ледяной), другие с приличествующей скорбью глядят на его неподвижность.

Всю жизнь Андрюхин