Приход луны - Евгений Иосифович Габрилович

— Но она уведет его, слышишь? Ведь ты говорила, что любишь его больше жизни.

— Я и теперь это говорю, — подтвердила Катя. — Но сообрази, разве можно мне не лететь? Ты представляешь, какой будет скандал?

— Пусть! — крикнула Саня.

— Я тут же приеду, — сказала Катя. — Считай: десять дней в Гренобле, двадцать дней показательных по Европе, через месяц с неделей я буду в Москве. Ну, через месяц и двадцать дней.

Прозвучал голос диктора, и гимнастки двинулись на посадку. И Катя, догоняя других, кричала Сане:

— Скажи Петру, что я сразу приеду в Разлельск! И чтобы не глупил, дуралей!

Родителей не было дома, и Саня с Петром смотрели по телевизору в большой комнате Маношиных передачу из Гренобля о чемпионате по художественной гимнастике.

Стройные фигурки гимнасток, мячи, публика — все это, сменяя друг друга, мелькало по телеэкрану, а потом заполнило весь экран.

Но вот Петр и Саня застыли: тамошний диктор, веселый француз, искажая фамилию на картавый, певучий лад, возвестил: «Катья Прохорова, Совьет».

И появилась Катя. Во весь экран. И начала упражнения с булавами. Это было ослепительно, невероятно! Она парила над ковром, и вместе с ней, рядом, пообок или под потолком, парили булавы, взлетая и падая, но неизменно оказываясь у нее в руках.

Гремели аплодисменты, зрители в восторге вставали с мест, а под конец уже бушевала овация, да такая, что веселый диктор-француз никак не мог объявить фамилию следующей гимнастки.

Да, это был триумф! Триумф юности, ловкости и изящества. И в финале, когда Катя, засыпанная цветами, в счастливой улыбке, стояла у барьера и вокруг толпились, давя друг друга, фотографы и внештатные любители девушек и искусства, она вдруг подняла свое такое обычное, неприглядное, но преображенное блаженством личико и взглянула прямо перед собой.

— Она смотрит прямо на нас! — завопил Петр.

И Катя там, на телеэкране, вдруг приложила два пальчика к губам, а потом помахала ими в воздухе приветливо и любовно. Петр надавил на выключатель, экран телевизора погас.

— Теперь осталось дней сорок, — ликуя, сказал он. — Какое сегодня число?

Знакомый нам коридорчик с телефоном в домике Степаниды, Петр в знакомой нам позе, с телефонной трубкой в руке. На сей раз это разговор с Катей, видимо, только-только вернувшейся в Москву.

— Катенька! Ты? Наконец-то! Звоню с утра, никто не подходит. Сию минуту ввалилась? Ура! Поздравляю, все тебя здесь поздравляют. Конечно, видели. Это невообразимо!.. Когда приедешь? Когда встречать?.. Теперь не можешь? Но почему? Не понимаю! А я так жду, так все приготовил… Ну, тогда я немедленно еду к тебе. Невозможно? Отчеты, встречи? Чушь! Еду сию минуту… Ах, как ты была хороша! Все-таки прекрасная штука искусство!

Москва, улицы и площади.

Петр нетерпеливо позвонил в звонок еще незнакомой нам двери. Открыла Катя. Она была все та же, но все же как-то уже не та — на ней было вполне современное платье, какие-то необычные туфли. Да, Катя — и уже не Катя, не та, что была на Ввозе, рыдала и ликовала там.

— Ты? — в некотором замешательстве проговорила она. — Уже?

В восторге Петр распростер объятия и сделал пламенную попытку войти внутрь квартиры. Но Катя неловко преградила ему путь.

— Подожди, — сказала она. — Туда нельзя.

— Почему? — поразился Петр.

— Там один человек.

— Какой человек?

— Сейчас я тебе все объясню. — Чуть отодвинув его, Катя вышла на лестничную площадку.

— Прости меня, Петя, — сказала она.

— За что? — разинул рот Петр.

— Я полюбила.

Петр окаменел. А она в слезах и отчаянии заговорила:

— Он такой удивительный! Такой умный! Я еще никогда не встречала такого. Он все понимает. Все в жизни. Никто никогда еще со мной так не говорил.

Да, это были почти те же слова, какие из ее уст слышал однажды Петр, но уже сказанные не о нем, а о другом.

Петр молчал. А Катя продолжала горячо и доверчиво:

— Я ничего не могу поделать с собой. Это на всю жизнь!.. Пойдем, я тебя познакомлю. Позавтракаем. Вы друг друга полюбите. Он такой добрый, отзывчивый… Ты уж прости меня. Так получилось…

— Где ты с ним встретилась?

— Там, в Гренобле, — с видимым облегчением объяснила Катя, полагая, что этим закончится объяснение, такое мучительное, даже ужасное для нее. — Он волейболист, там у них были матчи, — все более оживляясь, продолжала она. — Они выиграли, — в утешение Петру добавила она. — Понимаешь, дело было так. Я пошла в кино…

— Замолчи! — рявкнул Петр. — Дрянь! Гадюка!

Лицо его было ужасно, он бросился на нее с кулаками. Катя в страхе отпрянула и скрылась в дверях квартиры.

Дверь хлопнула. Потом снова раскрылась, и возник волейболист — приветливый, добродушный парень. Не испытывая ни малейшей неловкости, он подошел к Петру, дружески взял его руку в свою.

— Ну, чего ты, парень? — благодушно сказал он. — Напугал девчонку. Так нельзя, брат. Ну, ты любил ее, теперь я люблю. Неужто нам с тобой из-за этого ссориться? Мы же мужчины! Пойдем, я тебе про Париж расскажу: нищак городок! Вот Мельбурн — это, парень, дело!..

Он подхватил Петра под руку, тот бешено оттолкнул его и стремглав кинулся вниз по лестнице. И, пробегая по площадкам этажей, слышал братский крик волейболиста:

— Куда ты? Зайдем к нам. Катя просит зайти. Посидим, потолкуем…

Петр выбежал на улицу. Стоял погожий московский день, вокруг все бурлило: машины, автобусы, толпы, портфели — буйный поток, множество лиц. И сквозь все это, ничего не видя, не замечая, кого-то отталкивая, кому-то наступая на ноги, бежал не помня себя Петр. Порой он останавливался, тяжко переводя дух, и снова стремглав устремлялся вперед.

Едва не падая с ног, он зашел в тихий палисадничек, сел за побитый дождями рябой деревянный стол. Обхватил голову. Застыл в нестерпимом отчаянии.

В этих Пречистенских зарослях царила глухая тишина с дальними всплесками безумолчного гула. И вдруг сквозь этот невнятный гул затеплились какие-то звуки — нечто несобранное, разбегающееся, нестройное, однако сливавшееся в единство, все более явственное и отчетливое. Петр поднял голову, словно прислушиваясь к этим звукам, к себе, к тому, что рождалось в нем.

То было рождение музыки. Удивительной. Небывалой.

В ней был и этот бег по Москве, и ужас исчезновения любимой, и эта легкость ее вероломства, и невыносимое чувство, что сердце отодралось и все летит в гибель, в гром набегавших, давивших друг друга аккордов — крушение мира, его последние спазмы и дрожь.

Под голос автора, произносящего эти слова, мы слышим эту музыку и в музыке — эту легкость, сменяемую чувством, что сердце оторвалось и все летит в гибель, и видим как бы