Приход луны - Евгений Иосифович Габрилович

Петр, сконфуженно стягивая мокрые брюки, спросил:

— А трусы?

— Хватай! — Катя бросила ему трусы. — Э, — сказала она ловко, по-женски разбираясь в сумбуре шкафчика и разглядывая вещи на свет. — Да тут половину надо подштопать. Это — в чистку, это — стирать! У тебя есть таз? Что у тебя вообще есть по хозяйству?

— Ничего, — уныло сознался Петр.

А Катя продолжала разбираться в его пожитках. Странный свет озарил ее глаза, коснулся всего ее облика. Движения стали мягче, женственнее, как-то душевно увереннее, сильнее. Она на наших глазах, как бы наплывами, превращалась из девочки в женщину — хранительницу и защитницу очага. Исчезла вытренированная грация, и появилась та грация любви, бережности и озабоченности, которые извечны в женщине, когда у нее есть дом, семья.

— Ладно, я все постираю, подштопаю, — говорила Катя. — Мне это только в радость. Прикуплю кое-что… Слушай, — вдруг вскользь осведомилась она. — А кто эта девушка, которая приходила сюда и кричала «он мой, он мой»?

— Она приходила? — спросил, растерявшись, Петр, успевший натянуть лишь одну брючину.

Его смущение насторожило Катю. Допрос стал дотошнее и острее.

— Она сказала, что тут все ее и что она тут главная. Ты что, дружил с ней?

— Дружил, — упавшим голосом покаялся Петр.

И натянул другую брючину.

— И она жила тут?

— Случалось, — сознался Петр.

Молчание. И вслед за этим — рыдание. Обливаясь слезами, Катя бросилась на кушетку, лицом к стене. Петр в отчаянии бегал по комнате.

— Пойми, я ее не любил. Не любил…

— Но она жила тут.

— И что? Разве я мог предвидеть, что встречу тебя?

Рыдания.

— Как ты мог дружить с этой жабой?

— Положим, она не жаба.

— Ах, ты еще ее защищаешь?

— Зачем чернить человека?

— Так-так. Скажи еще, что она скромная, робкая.

— Она вправду скромная, — согласился Петр. — Но какое это имеет значение, если я люблю не ее, а тебя?

— Ну, вот что, — Катя решительно встала с кушетки. — Я немедленно уезжаю.

— Нет! — Петр бросился к ней.

— Отойди!

— Сядь, я тебе все объясню.

— Отойди!!

— Прошу тебя, сядь.

— Нет!!!

— Ну хочешь, я на колени встану, — взмолился Петр и встал на колени, как если бы это было в девятнадцатом веке или даже пораньше.

…Когда Егор и Альбина вошли в комнату, Петр все еще стоял на коленях, но Катя уже сидела.

— Браво! — сказала Альбина в дверях. — Как романтично. Убиться можно. Ладно, кончайте цирк! Вставай, Екатерина, едем.

— Я не поеду сегодня, — твердо сказала Катя.

— Позволь, как это — не поедешь? Существует решение, тебе оказана огромная честь. Надо сутками тренироваться. Народ возлагает надежды. Ты что — смеешься?!

— Но я не могу оставить его сейчас одного, — повторила Катя.

— Да кто он тебе? Блажь! Дурь! И что значит — не могу, когда дело идет о чести страны? Где твоя воля и самолюбие? Не могу… Пересиль!

— Не торопите меня, — взмолилась Катя. — Обождем еще два-три дня, пока все решится с его балетом.

— Какие три дня? — вскричала Альбина. — Каждый час на вес золота. Какой балет?!

— Но ведь я… — пискнула Катя.

Впрочем, и на этот писк у Альбины тут же нашелся ответ:

— Ты — это уже не ты, а много-много других, которые выпестовали тебя, научили. Тебя ждут, надеются. Двинули!

— Нет.

— Егор, почему ты молчишь? — накинулась Альбина Васильевна.

— Я не молчу, — отозвался тренер.

И надо же, как раз в этот момент часто-часто зазвонил телефон. Петр ринулся в коридор.

— Да… Да… Да! — заговорил он в трубку, сперва порывисто, потом потрясенно, потом совсем тихо.

Он медленно положил трубку на рычаг и застыл.

Рядом возникла трепещущая Катя.

— Балет не принят, — сообщил Петр.

В коридорчике появились Егор и Альбина.

— Балет не принят, — повторил Петр.

— Ну и что? — сказала Альбина. — Подумаешь! Никто не застрахован от поражений. Не принят, — значит, есть тому основание. Сочините другой. Сообразно требованиям. Поехали, Катя!

— Вот теперь-то я уже ни за что не поеду, — закричала Катя. — Не оставлю его в такой беде. Господи, как вам это объяснить, чтобы вы сообразили?

Альбина примолкла, озадаченная этим взрывом. Однако и на взрыв у нее был ответ.

— Сочувствую, — уже несколько другим тоном проговорила она. — Конечно, в человеке есть много такого, что немыслимо отрицать. Однако люби, но не забывай про гражданский долг. К тому же есть понятие «надо». Оно управляет любой организованной жизнью, перед ним все — ничто. Пошли!

Но тут вдруг вскинулся Петр.

— Вы, кажется, слышали — она никуда не поедет.

— Вы кто такой? — грозно выпрямилась Альбина.

— Такой! — заревел Петр. — Вот такой! Прошу развернуться и прикрыть за собой дверь.

Альбина Васильевна онемела от гнева.

— Да вы, оказывается, еще и наглец, — сказала она. — Ну, это вам так не пройдет. Егор, пиши «молнию» в Комитет. И докладную — местным начальствам. Посмотрим, какая клёцка из вас получится, товарищ учитель пения.

Под вечер семейство Мефодия Ивановича в полном составе собралось в большой комнате. Каждый был занят своим делом. Мефодий Иванович пил чай и по обыкновению делился с семьей впечатлениями минувшего трудового дня.

— Ты только вообрази, — говорил он жене. — Тушков, мой помощник, заслал отчет о ходе проектных работ не в министерство, как полагается, а в Госбанк. При чем тут Госбанк? Ты же окончил институт, надо же соображать!.. Такую страну построили, такого труда все стоило, но разболтанность еще есть. И развинченность несомненна. Мать, я правильно говорю?

— Ты прав, Мефодий Иванович, — отозвалась Валентина, не отрываясь от своих бумаг.

— Надо что-то предпринимать! — говорил отец. — Понижать в должности, ужесточить взыскания… Кстати, как там с твоей гимнасткой? — спросил он у Сани, которая делала уроки в сторонке. — Мой начальник снабжения мне нынче о ней толковал. Говорит, она втюрилась в учителя пения и он в нее. Вот уж действительно идиотка! Надеюсь, она отчалила?

— Нет.

— Ну, вот вам еще один пример, — сокрушенно вымолвил Мефодий Иванович, и этот нерадостный возглас тоже шел от души. — Девчонка, которой вскружили голову похвалами, улепетывает со сборов накануне важнейшего чемпионата, никому не сказавши, ни с кем не согласовав.

— А если она полюбила? — спросила Саня.

— Залпом? Вдруг? — возразил отец. — А обязанности? Долг? Да и много тут напридуманного. Верь мне, я прожил жизнь, а вечной любви не встречал. Привычку — встречал, преданность — да. Ты, Валя, прости, что я так говорю, — адресовался он к жене. — Но ведь я прав… Ты любовь навечно видала? Только правду — мы с взрослой дочерью говорим.

— Нет, Мефодий Иванович, — молвила его жена Валентина и снова сделала пометку в своих бумагах.

— Так-то вот, — миролюбиво подытожил отец. — Ты-то, надеюсь,