Приход луны - Евгений Иосифович Габрилович

Она, обомлев, молчала. Он продолжал бормотать:

— Ты же такая хорошая, такая добрая, такой друг!

И так как она вправду была такая хорошая, добрая, такой друг, то пошла в кино. А когда вернулась, то уже не было ни его, ни ее.

Но ужин был съеден.

Об этом — представьте, о чем только не думал я написать! — я, загоревшись, решил когда-то сделать сценарий. О великой актрисе. О восторгах, которые она вызывала, кроме одного — восторга любви. И поэтому была одинока. Всю жизнь. И те, кто порой был ей мил, являлись лишь для того, чтобы упросить ее освободить кушетку.

А в финале фильма хотелось поставить такой вопрос: кому, братцы, лучше — одинокой актрисе или той девушке, которую водят под ручку на ужин, приготовленный не для нее?

Именно так хотелось поставить вопрос.

Лишь много позже, наверное, на третьей четверти жизни, я понял, что не актриса, а именно эта девушка — самое трудное и мудреное из всего, что мне назначено написать.

Чтобы скрасить дорогу

В ноябре сорок первого, в самую трудную пору Москвы, мы с другом Колей жили в доме «Правды», на верхотуре, где временно размещалась Военная газета. Мы — Коля и я — обосновались в былом кабинете Обозревателя международных событий. Кабинет пустовал.

От Обозревателя остался ковер, три кресла, том Британской энциклопедии, полоскательница да подшивки редакционных приказов. Мы поставили две раскладушки, застелили их плащ-палатками и стали жить; вся редакция, где работали мы, — два интенданта второго ранга — расселилась тем же манером. И даже редактор наш жил и работал тут, в конце коридора. Порой по утрам я даже встречался с ним в туалете, и нам обоим было как-то не по себе: все-таки он генерал.

На рассвете мы с Колей отправлялись на фронт — война была рядом, на том же шоссе. Собрав в батальонах и ротах нужные данные, мы торопились обратно, чтобы поспеть сдать заметки и литпортреты. По вечерам, когда суета по номеру приходила к концу, нам (если не было чего-либо экстренного) позволялось вести частную жизнь. И мы, скажу честно, вели ее — у нас были пропуска, дававшие право ходить в комендантский час по всем площадям, переулкам и улицам.

И мы ходили.

Город был пуст. Пустые дома, черные окна, порожний асфальт. Тишина. Не забыть этой тишины! Промчится слепая машина, и снова безлюдье. Город без человека, без гула шагов, только шепот дождя в пустоте. Жутковато!

Мы шли с нетвердой надеждой зайти к кому-нибудь из прежних друзей, поговорить, повспоминать. Погреться душой и телом. И, набросав реестрик таких друзей, мы каждый вечер гребли по списку.

Путь длинный — из Петровского парка куда-нибудь на Арбат или даже в Замоскворечье. Говорить нам с Колей было в глобальном разрезе не о чем — все по нескольку раз проговорено, перекурено. И, чтобы как-нибудь скрасить дорогу, мы выдумали игру и играли в нее в пустоте.

Игра состояла в том, что мы на ходу придумывали всевозможные сценки, где, однако, всегда действовали только двое — Коля и я. Так, к примеру, составилась зарисовка, в которой Коля был знатным писателем, а я — его верным шофером.

Писатель был чтим, на хорошем счету, однако случилось так, что его вдруг почему-то не пригласили на встречу с высоким начальством, куда были званы все столь же чтимые, на прекрасном счету. Суть сценки (становившейся все пышнее с каждым нашим новым походом в город) состояла в том, что писатель был крайне встревожен таким неожиданным репримандом, хотя и давал всем понять, что главное для него не встречи, а творчество. Он страдал, безмерно страдал. И единственный, с кем он делился своим беспокойством, был шофер Сеня.

Словом, писателя изображал Коля. Я исполнял шофера.

Шофер Сеня был глуп, верен, однако на редкость глуп, и его бестолковые утешения, равно как и догадки о том, чем мог провиниться хозяин, какие промахи в творчестве допустил, только бередили рану и приводили писателя в ярость. Он отстранял себя нравственно от шофера и его мещанских суждений, но делиться невзгодами, не теряя достоинства, было не с кем, и он опять приближал к себе Сеню, и тот снова тащил за собой гипотезы — одну нелепее другой.

Мы очень долго играли в эту занятнейшую игру и прерывали ее лишь тогда, когда добирались до очередного знакомого, отмеченного в нашем реестре. Пятиэтажный дом, лестница — все как всегда, только очень темно. Стучим. Осторожная тишина, длинное шарканье, потом притаенный голос:

— Кто там?

— Свои.

— Свои давно дома.

И выяснялось, что тот, к кому мы шли погреться душой, уже с полмесяца как выбыл с учреждением или с заводом.

В те вечера, когда мы никуда не ходили, Коля читал мне куски романа, над которым работал. Роман о войне.

Клянусь, это были ошеломляющие страницы.

О чем бы ни писал Коля — о блиндажных шутках, глазах бойцов за пять минут до атаки, Военных советах фронтов и армий, брезентовых сапогах, коптилках, теряющих силу к рассвету, оперативных картах, с их стрелами, не знающими сомнений, — все рвало сердце. Во всем была нестерпимая, бьющая душу жалость. Не к птице, не к дереву — к человеку. К тому бескрайнему и единственному, что гибнет, когда убит человек.

Словно бы из случайных подробностей, незначащих величин, беглых ударов пера и мысли рождался этот окопный эпос, эта скорбь обо всем человеческом, начиная с пуговицы на штанах до смутной надежды на то, что после победы придет наконец покой. Ведь годы шли — их тоже открыто изобразил Коля, эти десять лет до войны, однако покоя не наступало, и вот теперь все силы разума, весь пыл ученых находок и озарений, все средства свинца и слов были обращены на то, чтобы убить человека или по крайней мере сделать все мыслимое, чтобы беззащитным, прижатым к земле оказался он среди этих триумфов уничтожения и фуроров огня.

Не к любви взывал Коля — куда там! — хотя бы к жалости.

Разрази меня гром, если я до и после читал что-либо равное этому фронтовому роману.

Впрочем, Коля вскоре погиб. Погиб и его роман.

Конечно, мы с ним играли в те времена не только в писателя и шофера, а в самое разное. В беседу философа с лошадью, например (он — философ, я — лошадь); в споры старухи колхозницы с Человечеством (он — старуха, я — Человечество); в супруга, нарушившего верность жене и решившего тут же сказать ей об этом (нам обоим хотелось играть роль супруги; но играл ее Коля), и во много других смешных, не очень смешных и