Приход луны - Евгений Иосифович Габрилович

Раз пять его вызывали в другую комнату к телефону. Он выходил, и тогда технический персонал поспешно закуривал и с наслаждением пускал дым. Он входил, и все курившие поспешно и неохотно ввинчивали в каблуки окурки.

— Нуте-с, отцы, — говорил он, — тронемся дальше, благословясь.

Мне сказали в городе, что по образованию он философ, однако по философии не пошел — бросили на партработу. Я слушал собрание и слушал начальника и никак не мог разобрать, где он подтрунивает, а где серьезен.

— Итак, подбивая итог…

Он сказал еще несколько заключительных ясных, чуть ироничных фраз, после чего собрание встало и, закурив, разошлось, оставив дым и много окурков.

Мы прошли с начальником политотдела в его кабинет.

— Садитесь, грозный мужчина! — сказал он. — Значит, намерены написать обо мне? Польщен, не буду скрывать, польщен… Расспрашивайте, скажу все как есть. И даже больше того, что есть.

Я стал задавать вопросы, и он, перебирая на столе бумаги, аккуратно раскладывая их по ящикам, пересматривая какие-то записи, разрывая их и бросая в корзину, начал рассказывать мне о сельхоззадачах середины тридцатых годов, о делах МТС, о ее успехах и узких местах, об ударниках и стопроцентных шляпах. Все время звонил телефон. Начальник брал трубку и говорил то сердито, то ласково, то просительно, то с угрозой.

— Текучка! — с шутливой усмешкой обобщал он. — Я ведь, имейте это в виду и зафиксируйте в очерке, исключительно образован. Я все знаю: и когда сеять, и когда боронить, и как налаживать фрезы, и есть ли бог, и где делать аборты. Я неслыханно многосторонний человек.

После беседы я попросил разрешения провести с ним день, дабы иметь возможность описать этот день в моем очерке.

— Текучка! — все в той же манере сказав он. — Ничего не увидите — я же ведь сам газетчик. Лучше я вам просто-напросто расскажу, как я умен, сколько читаю и как разбираюсь в прочитанном: я же ведь знаю, чего вам нужно.

Все же я его упросил.

— Дело ваше, я вас предупредил… Едем в поле.

Мы выходим на сельскую площадь. Высокая деревянная арка гремит на весь свет двумя черными громкоговорителями.

Мы едем полями, уборка в целом закончилась, поля прозрачны и молчаливы. Мы едем на дальние участки, где еще продолжают работать уборочные бригады. По дороге нас перехватывает колхозник, сообщая, что начальника зовут к телефону.

— Ну, вот, видите, — говорит он, когда мы отправляемся дальше. — Я же вам говорил — текучка!.. Не теряйте времени, возвращайтесь в Москву, ничего нового не увидите. Пишите, как пишете в других очерках. Я настаиваю лишь, чтобы вы отметили, как я чуток, как чувствую родную природу и как народ понимает меня с полуслова.

Мы приезжаем на дальний стан, и начальник долго и горячо беседует с агрономом. Спеша, сминая буквы и фразы, я записываю до корки: беседа кажется мне исключительно интересной. Потом начальник политотдела говорит:

— Теперь пообедаем!

Мы идем под навес с двумя длинными неструганными столами. На стене — красное полотнище: «В обстановке обостренной классовой борьбы особенно ясен смысл оппортунистического отношения к уборке. Оно равносильно пособничеству врагу».

— Заметьте, — говорит начальник, — это писал не я. Я написал бы воодушевленнее. И целенаправленнее.

Стряпуха подает нам две тарелки щей. Ей шестнадцать-семнадцать, не больше.

— Знакомься, Екатерина, — представляет начальник. — Это корреспондент. Он хочет о тебе написать.

— О ко-ом?

— О тебе. О том, какая ты творческая стряпуха. Какие делаешь вкусные каши. Какой аромат в твоем компоте из сухофруктов. Какие у тебя молодые, но умелые руки. И как ты гуляешь с Васькой Лебёдко.

— Так он же с Маней гуляет!

— Но и с тобой. У меня есть донесение. Я ведь должен все знать. Замуж хочешь? Спрашиваю тебя как официальное лицо.

Катя, хихикнув, стеснительно прикрывает глаза и рот нашейным платком.

— Хочу. — Она открывает один, левый глаз.

— Давай сосватаю. Хочешь Семёнкина?

— Так он же вдовый! У него три дити́!

— Ну, давай Павликова.

Стряпуха приоткрывает правый глаз.

— Это можно, — смеясь, говорит она.

— Заметано! — говорит начальник. — Говорю тебе как твой политический руководитель: можешь считать себя Павликовой!

И обращаясь ко мне, он говорит:

— Пишите: отзывчивый, понимает значение личной жизни. Вникает не только в дела, но и в быт.

Затем мы едем на железнодорожную станцию, где непорядки с разгрузкой вагонов, адресованных МТС. Затем — на реку, где задержка со сплавным строительным лесом.

— Текучка, текучка, текучка, — говорил начальник, когда мы ехали с ним с речки на собрание в одном из колхозов, — тактические успехи, тактические поражения… Нет времени подумать о целом, схватить стратегию. Вот ночью, бывает, проснешься, не спишь часок-другой, тогда и думаешь о стратегии.

Он посмотрел на меня сверху вниз, сквозь усы, с высоты своего костлявого роста — не ухмыляюсь ли я над этим его сообщением?

— Так и пишите, — сказал он, — ночью, проснувшись, в кровати думаю о стратегии.

Клуб, где происходит собрание, набит, на повестке вопрос об итогах жатвы, начальника приветствуют хорошими аплодисментами. Я впервые слышу его как оратора. Говорит он негромко, дельно, с большим знанием обстоятельств, но, когда упоминает о чем-нибудь скверном, бесчестном, лицо его наполняется яростью и он начинает кричать. Однако и кричит он как-то дельно и с правдой. Умница. Убедительный человек. Затем, упав гневом, он опять говорит негромко, с какой-то неясной усмешкой, словно подсмеиваясь над собой, над своими усами, над своей тощиной, над тем, что вон он влез на эстраду и учит людей, как жить, учит, отхлебывая время от времени глоток желтоватой воды из стакана.

После собрания мы везем с собой председателя одного из колхозов.

— Ну, как? — спрашивает его начальник политотдела, оглаживая усы. — Как я говорил на собрании?

— Пронзительно, Юрий Кузьмич.

— Спасибо тебе, спасибо, друг, — говорит начальник и прижимает руки к груди. — А теперь ты нам вот что скажи… Товарищ газетчик интересуется: жить тут у нас стало лучше?

— Лучше, Юрий Кузьмич.

— Совсем хорошо?

— Бывает и это.

— Но штанов-то в сельмаге нет?

— На данном этапе, Юрий Кузьмич. На данном этапе.

Едва мы приезжаем обратно и начальник политотдела вызывает к себе в кабинет первого из большого скопления посетителей, как гремит телефон и далекий голос кричит, что в Студенке, крупном поселке, пожар.

Сгорел дом колхозного активиста Окунева. Мы с начальником входим в Правление, где нас уже ждет товарищ в костюме защитного коверкота и в ладных, мягких, без скрипа сапогах. Еще один человек, в пыльнике, стоит у окна. И еще один сидит возле стенки на табурете. Он растрепан, не подпоясан, рубаха поверх штанов.

— Ну, что? — спрашивает