Приход луны - Евгений Иосифович Габрилович

— Почему?

— Да вот, думаю.

— О стратегии?

— О стратегии.

Поворачиваюсь, закрываю глаза. Не спится. Проходит час. Опять поворачиваюсь к нему. Не спит.

А велика Россия!

Легкая душа

Это была удивительная семья: всего двое — муж и жена. И, как говаривал муж, может, это и к лучшему, свободнее в передвижениях по грешной земле. А им приходилось передвигаться много и нелегко. Он работал в спортивной газете, однако не в качестве тех репортеров, что мотаются по стадионам, освещая соревнования, восхваляя одних и порицая других, — впрочем, с большой осторожностью, чтобы не причинить нравственной травмы спортсмену и не повлиять тем самым на его результаты. Об этом, предостерегая, шли в редакцию письма болельщиков, тренеров, да и самих атлетов, когда репортер позволял себе вольность в оценках. Нет, мой герой был газетчиком рангом повыше, ему доверяли суммарные обзоры о спорте вообще и роли спорта в нравственном климате общества. В тех же случаях, когда моему герою (будем звать его Васей, хотя ему сильно под пятьдесят) надоедали такие обзоры, его бросали на фельетоны. Вот уж тут приходилось поездить! Он писал фельетоны звонко и весело, с радостным вдохновением, несоизмеримым с тем, что осеняло его при работе над обобщениями.

Но — странное дело! — хотя заметки о матчах считались в редакции ниже его газетных возможностей, он сам от себя ходил на все футбольные битвы и сам для себя писал отчеты о них. Все это никогда не печаталось. И в платяном семейном шкафу, внизу, рядом с обувью, лежали свертки с отчетами о футбольных боях, давно отгремевших, забытых, стертых матчами других поколений.

Кроме того, Вася писал спортивный роман. Сюжет был прост — Вася всегда говорил, что сюжет обязан быть простым и спокойным, — о парне из дальних мест, на которого обратил внимание тренер, потом у этого тренера перехватил его другой тренер, потом третий, и парень попал в Москву в руки четвертого. Тот сделал из него знаменитость, парень прославился, и теперь в творческих муках Вася решал, как поступить с ним дальше. Казалось, не совсем ловко кончать роман сверканием славы — тут нет ни проблем, ни драмы. Однако, с другой стороны, как быть? Что делать с героем, который прославился на весь мир? И Вася томился и маялся и вовсе измаялся бы, если бы не жена его Зина, ее лучезарный нрав и легкая душа.

Зина была весела, энергична, не очень красива, но в полной мере мила. Работала она замзавотделом снабжения огромного завода. Этот завод был известен каждому, его знала и уважала страна. Однако и здесь случались неполадки, притом не легкие. В значительной мере они были связаны с делами снабжения и, значит, касались замзава Зины — ответственной за планомерный поток сырья, строительных материалов и запчастей.

Подводили смежники. Душили недопоставки. Подрывали нехватки того, что давным-давно должно было находиться на заводских складах. И вот тогда выбивать все это недопроизведенное, невысланное или недопоставленное приходилось Зине. Где только она не побывала за эти годы! Заводы, пакгаузы, конторы, причалы. Ночевки в гостиницах всех рангов и уровней: от люксов, снимаемых на четверых, до номеров, куда за нехваткой коек забрасывали и мужчин и женщин гуртами, отарами. Езда в буранах, по непролазу. Шум, давка, столовки, толпы дорожных, вспотевших, чемоданных людей, болтавших, молчавших, хохочущих, горевавших, восторженных, проклинавших, рассказывавших свою жизнь и уходивших, махнув рукой, так и не досказав. Она научилась есть на лету, спать где прихватит ночь, куда прибьет судьба, сопрягаться в пути, неожиданно для себя, с чужими свадьбами и поминками, не чураться веселых компаний, когда того требовали дела. Научилась ругаться. Поначалу бранилась застенчиво, как-то уж слишком по-женски, хотя и произносила при этом все нужные слова. Потом окрепла, приобрела уверенность, убежденность и стала ругаться как подобает, как отстоялось веками, привнося варианты, неожиданные даже для грузчиков, взваливавших ящики на платформы грузовиков. И все же в этом потоке непотребных, скандальных слов было что-то приятное, женское, заставлявшее тех, на кого он обрушивался, улыбаться и бормотать:

— Вот это бабец! Эта не пропадет!

И, представьте, она доставала заводу все самое нужное, трудное, недоставаемое, преодолевала самое неповоротливое, угрюмое, самое желчное и недружелюбное. Кокетством и бранью — могучая смесь, всесильная на земле. И возвращалась с триумфом к себе на родной завод, в свой дом, в свой уют, к своему Васе, который с восторгом встречал ее, приготовив обед.

Они обедали и целовались, смотрели телек и целовались, читали вслух книжки и целовались и отправлялись спать на розовых простынях, по случаю купленных Зиночкой где-то в Сибири. И тут уж целовались вовсю, потому что такой исход странствий, поземок, томительных ожиданий в приемных, брани, погрузок и выбиваний был доступным, законным и венчал собою все.

Как чудесно проводили они дни, а порой и недели, когда Зина стояла на якоре, свободная от поездок, потому что в делах снабжения царил покой. Они ходили в театры, смотрели кино, спорили о писателях и актерах и даже вместе ездили на рыбалку в моторной лодке, одолженной у приятеля, чья многодетность влекла его к хлопотам о молочной кухне и прочим мелким, даже ничтожным житейским делам, лишая счастья видеть задергавшийся на ясной глади реки поплавок. Их супружеское согласие было так наглядно, что даже кумушки во дворе не спорили, что Вася — невиданный муж, а Зиночка — легкая душа.

Но вот кончался покой, и опять гудел телефон, и подписывалась командировка, опять возникал потрепанный чемодан — верный друг, вечный странник, и Зиночка, обув валенки или специально сшитые для дальних дорог тяжелые, стойкие, не подвластные оказиям сапоги, отправлялась в путь. И сразу же за порогом своей квартирки становилась другой — упрямой, скрипучей, матерной, готовой спать под дождем, на скалах, в песках, но выбить хром или пиломатериалы.

А Вася снова садился за свой роман, прерванный ласками Зиночки.

Он решил завершить его тем, что герой — спортсмен, убаюканный славой, — зазнался, стал груб не только с поклонниками, но и с тем, кто, в сущности, сделал его, слепил, оттесал, создал из ничего, кто страдал душой за него и передал ему не только свое мастерство, но и внушил ему, что спортсмен должен быть прямодушен и справедлив, — с тренером Кузьмичом. Образ этого человека, мягкого, легковерного и поэтому всю жизнь попадавшего в переделки, особенно привлекал Васю.

Вася писал легко, без помарок, увлеченный еще и тем, что видел в тренере Кузьмиче себя. Было радостно и печально писать.

Но дойдя до страниц, где судьба жестоко карает героя за его поведение, Вася вдруг осознал, что как раз