Наследник жестокого бывшего - Вивиан Фокс

Я знаю. Именно он позвонил мне раньше и отговорил посещать это сборище напыщенных идиотов. Ничего важного на том приеме не будет. Никаких новых связей я не заведу. Да эту мажорскую вечеруху и приемом-то назвать сложно. Еще часик – и народ пойдет вразнос. А мне завтра рано вставать. К тому же, сегодня я адски устал не только на работе, но и дома.

Ситуация, случившаяся с Антониной, слегка выбила меня из колеи. Я никогда еще не видел настолько чистые, неподдельные страдания в глазах людей. Мне совершенно чужда эмпатия, но даже я своим черствым сердцем прочувствовал боль своей бывшей горничной.

Неужели можно так сильно любить кого-то, что ради него готов на все? Я видел отчаяние в ее глазах. Оно толкнуло бы ее на любой поступок, только бы он в итоге привел ее к сыну. Разве существуют настолько сильные чувства? Бескорыстные и чистые. Я понимаю, когда ребенок так любит мать, но чтобы наоборот…

Мне в жизни не встречались женщины, готовые на все ради своего отпрыска. Но я рос в высшем обществе. Здесь в принципе не принято показывать никакие чувства. В том числе, любовь к ребенку. По убеждению родителей дети уже должны рождаться взрослыми, рассудительными. И обязательно удобными. Таким рос и я. Именно поэтому в двадцать у меня уже был диплом о высшем образовании, а в двадцать один я возглавил свою первую компанию, владельцем которой был с восемнадцати. Да, у нас принято на совершеннолетие дарить не побрякушки и не билет в Диснейленд.

Я пялюсь в монитор ноутбука, перечитывая последние отчеты моего зама, которые он подготовил к завтрашнему утреннему совещанию, когда раздается стук в дверь. Я перевожу на нее взгляд, слегка хмурясь, а потом смотрю на наручные часы. Почти десять вечера. Я был уверен, что весь дом уже спит.

– Войди!

Дверь приоткрывается, и в проеме встает Атонина. Я по привычке окидываю ее оценивающим взглядом. На ней простенькие черные спортивные штаны и белая футболка. Слегка затасканная, но соблазнительно облегающая округлые формы.

– Добрый вечер, – здоровается тихо и смотрит на меня с некоторым ожиданием во взгляде. Чего ждет? Секса, может?

Я невольно облизываю губы, глядя на ее рот. Да, секса хочется. Но почему-то сегодня нет никакого желания принуждать к этому Антонину. Если бы она сама сейчас скользнула кошечкой на мои колени… Если бы прижалась своими губами к моим. Если бы провела ладонью по моей груди… Тогда я бы не колебался ни секунды.

Мне приходится слегка тряхнуть головой, чтобы изгнать дурь из головы. Я еще никогда не нуждался в женской ласке, и сегодня не исключение. К черту ласку! Нет в ней ничего привлекательного. Только слабость, ведущая к раздражению.

– Добрый, – наконец произношу я. Антонина молчит, делая шаг в кабинет. – Так и будешь разговаривать на пороге?

– Да я на пару слов всего, – мнется она.

– Закрой дверь и подойди ближе. – Она мечется взглядом по кабинету и слегка краснеет, а я ухмыляюсь. – Я не сказал запереть, а только закрыть, Антонина. Наши разговоры ведь только для нас, верно?

– Да. Да, вы правы, – быстро отвечает она и закрывает дверь, а потом подходит ближе.

– Присаживайся, – киваю на кресло напротив.

Она опускается на край и, положив на колени радионяню, накрывает ее ладонями. Сама скромность, блядь! Она так не ведет себя, когда кончает подо мной. Иногда даже приходится закрывать ей рот ладонью, чтобы не кричала. А тут вдруг мнется и блеет.

– То, что сегодня произошло, – облизнув губы, начинает она. Опять привлекает мое внимание к ее рту. Губы налились и горят красным. Они искусаны. Жаль, что не мной. – Меня это выбило из колеи. Я думала, вы и правда запретили мне видеться с Максиком.

– Я похож на того, кто запретил бы? – Она не отвечает, только снова кусает красную губу. Такое ощущение, что сожми она зубы немного сильнее, из губы брызнет алая кровь. Я невольно облизываюсь, кровожадно ощущая на языке металлический привкус. Черт, эта горничная творит какую-то херню с моими мыслями. – Этого больше не повторится, – наконец произношу слегка севшим голосом. Охрана ошиблась и приносит свои извинения. Или тебе личные нужны?

– Охрана приносит извинения? – уточняет Антонина, и я вижу, как ее грудь начинает вздыматься чаще.

Злится? Ну пусть. Мне плевать, что она там чувствует. Киваю.

– Что ж… – ее голос звенит сталью. – Я принимаю извинения. – Усмехаюсь. Ты посмотри, как осмелела за пару часов. – Но я пришла поговорить не об этом.

– И все же разговор ты начала именно с этого инцидента.

– Я думала, вам интересно узнать, насколько сильно меня задело произошедшее.

– Несильно. Дальше.

Она недовольно поджимает губы, меча в меня яростные взгляды. Пытаешься пробить мою броню, девочка? Бессмысленно. Ее растили всю мою жизнь, и под этим панцирем только черствое сердце. Чувства в моем мире – это недопустимая роскошь.

– А дальше… – начинает она злым голосом, но смягчается. – У Максима способности к языкам.

– Это ты сама определила? Сколькими владеешь ты?

– Я не… только школьный курс английского и немецкого.

– А, ну этого хватит, чтобы определить. Дальше.

– Няня Максима сказала, что он схватывает на лету. И посоветовала нанять репетиторов.

А вот это уже и правда интересная информация. У моего сына есть выдающиеся способности. Ну, это приятно осознавать, что не только гены бестолковой горничной достались моему отпрыску, но и мои собственные.

– Что от меня надо?

– У меня еще есть те сбережения… то есть, деньги, которые вы дали. Я бы хотела нанять репетиторов, но не знаю где найти хороших. Вот.

– Дальше, – побуждаю раздраженно. Ненавижу вытягивать из собеседника слова в час по чайной ложке. – Что ты от меня хочешь?

– Может, вы знаете, где найти хорошего репетитора?

– Какой язык?

– Английский и… Макс со Светланой учили испанские слова. Я подумала, может…

– Понял, – перебиваю ее. – Завтра дам задание своему секретарю. Что-то еще?

Да, я раздражен. Чертовски сильно.

Тем, что она отвлекает меня от серьезных мыслей. Тем, что кусает тут и облизывает свои чертовски привлекательные губы. Тем, что я ее хочу. Каждый гребаный день хочу! Своим существованием, в конце концов! Но больше всего вот этим взглядом. В нем чувства. Много чувств, которые мне нахер не нужны, и все равно она расточает их так щедро, что это бесит еще сильнее. Лучше бы себе оставила хоть немного! Любит, идиотка, всех, кроме себя самой!

– Нет, это все, – отвечает Антонина вставая.

Едва не роняет радионяню, но вовремя ее