Ревнивый коп - Лена Литтл

мысль пришла мне в голову, но я цепляю пальцем её трусики, оттягиваю их в сторону и плюю на кончик дубинки. Её глаза расширяются, но она не протестует — я не даю ей на это времени. Секунду спустя кончик моего оружия уже стучится в её дверь. Она поднимает одну ногу, обхватывает твердый пластик и медленно сползает по нему вниз.

— О боже мой... о боже...

Она медленно двигается вверх-вниз на моем табельном средстве защиты. Вид того, как она вот-вот кончит, доводит меня до предела, но тут вскипает то самое чувство, с которым, как мне казалось, я справился пару минут назад. Моя ревность.

Мысль о том, что она получает такое удовольствие, любое удовлетворение вообще — особенно от неодушевленного предмета — выводит меня из себя. Ни за что она не заменит меня. Никогда. И я не собираюсь подавать ей таких идей.

Я вырываю дубинку из её киски и с силой бью ею о свое колено. Она надламывается, но мне требуется еще три удара, чтобы разломить её пополам. Никогда не слышал, чтобы эти штуки ломались. Ни разу. Но, с другой стороны, как и этот случай, она — единственная в своем роде. Всё бывает в первый раз, и это тоже.

Схватив её за запястья, я разворачиваю её и прижимаю к стене, на этот раз совсем не нежно.

— Офицер, что вы делаете? Вы меня арестовываете?

— Я сейчас «помещу» кое-что... тот толстый член, который ты так чертовски сильно возбудила, в твою тесную шлюховатую киску.

— Калеб, — произносит она, выходя из образа. — Трахни меня, мой ревнивый коп-психопат.

И именно это я, блядь, и делаю. Срываю ремень, брюки едва спадают до колен, когда я вхожу в неё до упора и толкаюсь в её гостеприимное лоно; головка моего члена упирается в её матку.

— Готова забеременеть и родить моего ребенка? — хриплю я.

— Да, мой собственник в погонах.

— Назови мое имя, — приказываю я.

— Калеб. Я хочу твоего ребенка, Калеб.

— Как это произойдет? — Мне нужно это слышать. Эти слова нужны мне, чтобы закончить. Не то чтобы я не мог сделать это прямо сейчас, но есть что-то в том, что она собирается сказать... я знаю, это сделает всё еще безумнее, интенсивнее, глубже той бездны, в которую мы падаем вместе.

Пот капает с моего лба ей на поясницу. Я большим пальцем втираю его в её кожу, делая нас единым целым во всех смыслах. Прямо как мой член, который так глубоко в ней, что невозможно понять, где кончаюсь я и начинается она.

— Ты будешь бешено трахать мою насквозь мокрую девственную киску, а потом кончишь так глубоко внутри, что твоё семя будет вытекать из моей растянутой щелки неделями. Но только та часть, что не приживется, потому что большую часть твоего горячего мокрого дара примет моя матка, чтобы он стал нашим первенцем, пока ты трахаешь мою нецелованную задницу в этом грязном переулке, вжимая меня лицом в стену, пока боль и удовольствие смешиваются, даря мне то, что можешь дать только ты, что никто другой не пробовал и никогда не даст... сокрушительный, сводящий с ума, меняющий реальность оргазм, пока мои тесные стенки сжимают твой толстый член, а я выдаиваю твоего пульсирующего зверя до последней капли, пока мы кончаем вместе и создаем нашу семью навсегда.

Игра. Окончена. Мать вашу.

Я изливаюсь на этом бесконечном предложении, которое она умудрилась выпалить на одном дыхании. Но одно она точно никогда не «выплюнет» — это меня.

Потому что это навсегда. Мы. Она. Семья.

Семья превыше всего. Всегда.

Она знает, что у меня не всё в порядке с головой, что я психопат вроде Нормана Бейтса, но только ради неё.

И вот я извергаюсь снова, и снова, и снова... внутри её тела, тела, которое теперь принадлежит мне так же, как я принадлежу ей... пока мы оба не оседаем на колени.

Я притягиваю её к себе, насколько это возможно в такой обстановке. Моя грудь прижимается к её спине, я обнимаю её крепко-крепко.

— Калеб! Калеб, ты где? — зовет офицер Джексон.

Мы просто смеемся и быстро одеваемся, выходя обратно на улицу рука об руку.

— Что за...? — начинает он.

Я прикладываю палец к губам.

— Помни. Ты ничего не видел и не слышал, салага.

Он так и стоит, ошарашенный, будто у него внетелесное переживание. Я знаю, что он думает, и он ошибается. Он всё узнает достаточно скоро, когда настоящий психопат, серийный убийца, будет заперт навсегда, а я надену кольцо на палец Клары. Поправка... он узнает об этом еще раньше, когда её живот станет большим, огромным как амбар. Потому что мой сынишка будет сложен как танк, весь в меня. И я позабочусь о том, чтобы он «служил и защищал», прямо как его папаша-собственник. Но не обязательно всё общество, не сразу. Сначала он научится любой ценой уважать и защищать своих сестер. Потому что они будут следующими.

Я не остановлюсь, пока у меня не будет самой большой семьи в городе, и тогда этот город будет под нашей опекой.

Но сейчас это неважно. Важно лишь то, что у меня уже есть семья, потому что я имею честь и привилегию защищать единственное, что имеет смысл в этом мире.

Её. Мою женщину. Мое всё.

— Я чертовски люблю тебя, детка, — говорю я, хватая её за подбородок и крепко сжимая, прежде чем обжечь её губы поцелуем.

— Я люблю тебя, мой ревнивый коп-психопат.

16

КЛАРА

Месяц спустя

Я вхожу в квартиру Калеба, вымотанная долгим днем работы с трудными подростками. Это тяжело, но я это обожаю. Возможность отдавать долг детям, выросшим в таких же условиях, как я — это приносит огромное удовлетворение. Для меня это своего рода терапия, ведь дети часто спрашивают меня: «Да что ты вообще знаешь?» с таким вызывающим видом. Вот тогда я и рассказываю им свою историю, что помогает разрушить стены, которые они возвели для защиты. Это выигрыш для нас обоих. Я не хочу ходить к психотерапевту, сидеть перед кем-то старше меня и чувствовать, что меня анализируют. В общении с ребенком давления гораздо меньше, и я чувствую, что приношу пользу.

И я знаю, что это так. У детей, с которыми я работаю, улучшились оценки, стало меньше вспышек гнева, они стали лучше выражать себя не через насилие. Как любит говорить Калеб: он убирает плохих людей с улиц. Но это наносит сопутствующий ущерб детям тех родителей, которых