Училку нельзя! - Леонид Любский

…Раз она к столу всей этой тушей такой, с табачным душком, совершенно наглухо притиснута. Уже вся грудь в плену, теребится вовсю, и между ног шевеление активное, если не сказать, активнейшее. И хотя она сразу сжала ножки, всё равно, там такая сила расположилась, природная и стихийная, что даже в сжатом пространстве ручища перемещается и перемещается.

Елозит там, вверх и вниз, до трусов достаёт, а это же нельзя… И язык в ухо залез, и ощущения от него такие… тоже необыкновенные. Вроде смешно это должно было, когда в ухе, а ухо говорит, что нет, не смешно, а так… Да практически здорово это, если вот так и долго, и обстоятельно, и по всей раковине скользить, и мочку прикусывать, раз за разом…

Пока на ушные ощущения отвлеклась, лапа в трусы проникла! И тоже стала энергично действовать, а там же тем более нельзя, ничего нельзя! Посторонняя ручища в девичьих трусах – это уже такой перебор, что прямо перегиб и развращённость умов… Надо срочно избавляться, но как, как?

Если рот хоть и освободился, в связи с ушными исследованиями, но из него, кроме хриплого писка, ничего не выжалось. Только хотела вторично попробовать, вступить в диалог, так вражеский язык ушко оставил и опять её заткнул. Да по новой стал орудовать, всю ротовую полость в исследования увлёк. И ощущения такие сильные…

…Такие сильные ощущения, и от пожимания груди, и от языка, и лапы этой, что в трусах прямо всё каким-то мокрым стало, а это же неприлично. Что агрессор подумает? Явно, что можно и дальше так поступать, с перебиранием и троганиями…

А Глебыч этот вдруг штаны расстёгивает, и усугубляет общее неприличие, крайне просто усугубляет. Потому что тащит на свет божий всё своё сельское хозяйство, вблизи очень внушительное…

Когда она в душевой, с девчонками вместе, за парнями подглядывала, в секретную дырочку, по очереди, там всё такое скромное болталось, даже мелковатое. Только у одного некоторый хоботок выделялся, потому его больно тщательно владелец намывал. Прямо несколько минут, и тот за это время сильно подрос. Интересно было…

А тут такое могучее всё! Глебыч же её ладошку, крохотную, тащит вниз и кладёт прямо туда, такой стыд и срам! И под ладонью такое горячее нетерпение с пульсацией, очень интересное, хотя неприличного гораздо больше.

Она же никогда не держала! А теперь прямо обхватить заставил, и пульсирует, слегка. Но она же чувствует. И снова целует, и грудь тискает, и в ухо шепчет, чтобы сжимала чаще…

Такого срама и не придумать! Чтобы её и щупали, прямо, как бабу деревенскую в кустах… И чтобы она – с кусочком мужчины в руках, и ладонью по нему, раз-раз, как с кистевым эспандером. А он не только отзывается, он и гибкий, и твёрденький, и горячий.

Нравится Глебычу, когда его трогают, так что от груди оторвался, ухватил её вторую ладонь и между ног сунул. Туда, где мошонка тугая, тоже горячая, и с кожицей такой же нежной, как на члене, шелковистой… И ещё погорячее, чем на главном органе.

Тут она счёт времени потеряла, и даже на поцелуй ответила. Как могла, немножко, она же приличная девушка. Так и стояла, в расстёгнутом платье, с посторонней и активной рукой в трусах, и обеими руками за мужчину держалась… В смысле, за бугая здоровенного, который её очень крепко в трусах держал, даже непонятно как.

Вроде, активно там перебирает, ощупывая всё что можно, хотя там и нельзя… Однако одновременно и держит, так что не вырваться. И приходится ему один орган стискивать, согласно указаниям, а второе, прилагающееся, нежно пальчиками поглаживать…

Неизвестно, сколько так стояла, но тут Глебыч, молодец, вдруг почувствовал полный эффект от её прикосновений. Свою лопату на её ладошку наложил и давай взад-вперёд гонять, испуская горловое рычание. Прямо самец самцом во время гона, точнее не скажешь… И потом как начал белым продуктом брызгать, с отчётливым запахом, струйкой, несколько раз. Потом интенсивно покапал, и всё на пол…

И шарики свои, очень напрягшиеся, сильнее теребить заставил. Дышал, как паровоз, и вдруг принялся в быстром темпе её в трусиках тереть. В таком быстром, что она через минуту и разрядилась, прямо под его рукой. Да, такой вот унизительный кошмар! Потому что полная победа слабого тела, развращаемого деревенским самцом, над развитой интеллектуально душой.

На прощание ещё как следует помял ей все открытые места, по заднице похлопал и весело отметил, что отлично колышется. Очень, дескать, женственно, у других баб похуже. И сказал о своём сожалении относительно сковывающих его уз брака, которые только конём и топтать! И добавил предложением ведения совместной, таким образом, половой жизни, в конспиративном порядке. Используя подходящие помещения, в частности, школьные.

А ей и сказать нечего, всё пересохло, и от оргазма мыслей почти нет. Кроме одной: что в браке так вот постоянно делать придётся, мужчину до полного разбрызгивания доводить… Ушёл Глебыч, довольно отдуваясь и застёгиваясь на ходу, а она неизвестно сколько в пустом классе сидела, в себя приходила. От мыслей о брачной жизни и её обязательствах…

Очень неловко было потом на этого коллегу смотреть, почти уже любовника, самозваного. Сразу вспоминались все его агрессивные действия руками, губами, языком… и прочими мужскими предметами. А он весело посматривал, только что не подмигивал. А тот, который ученик с более приличными (на фоне Глебыча, конечно) предложениями, брачного типа, сказал, что сегодня старший брат придёт, знакомиться. Обрадовал, ага!

И после последнего урока тот брат, здоровый, как конь, с красивым именем Леонид, в её класс явился, представился. И для начала стал про семейную жизнь Пушкина интересоваться, с фривольными смешками. Тут и Глебыч нарисовался, тему детства поддержал, как мог.

И начали они про крепостных пушкинских девиц спрашивать, и про внебрачных детей от них, нашли тоже тему! Если только про одного такого младенца и известно, так и тот быстро помер, на фоне сельской антисанитарии…

Да ведь не просто Леонид подобную тему предложил, она его взгляды сразу засекла! Смотрел этот брат на неё так, очень по-мужски… оценивающе. И одобрительно, но так, что понятно было – одобрить его намерения, очень явные, совершенно невозможно.

И у Глебыча похожий взгляд, только менее разнузданный. Но и уверенный – мол, куда ты от нас денешься? А потом