Тьма египетская - Лана Ланитова

Он полетел дальше. И снова задумчиво парил в холодных струях. На Москву тихо падал снег. Белые снежинки ложились на землю, вызывая легкую дрёму. Уж меньше стало прохожих на бульварах. Меньше пролеток мчалось по мостовым. Гасли огни. Город погружался в сон. Близилась полночь. Надо было лететь к берегу Ветлуги.

Но внезапно на Тверской он увидел одинокого пешехода. Он шел, пошатываясь, по улице. Прохожий был с похмелья. С тяжкого и длительного похмелья. Где-то по дороге он потерял шапку и шел с непокрытой головою, на которую падал снег. Но ему не было холодно. Он озверело, словно запольный волчара, осматривался по сторонам в надежде найти себе хоть где-то чарку водки. Хоть украсть, хоть придушить кого-то, только бы выпить. Но в его кармане не было ни гроша. И весь город спал, глухой к его нечеловеческой жажде.

«Бедняга, – подумал Виктор. – Он не проживет и до весны…»

Демон без особой радости увидел всю убогую жизнь этого человека. Он рано остался без отца. И работал половым в трактире с восьми лет. А дальше он пристрастился к вину. Стал воровать. Его прогнали с работы. Он вновь воровал и пил со своими, такими же как он, пропащими дружками. Демон знал, что ранней весной закончится его земной путь. Он замерзнет в сугробе. Жалко ли ему было этого человека? Пожалуй, что нет. Сколько таких бессмысленных судеб видел он за века. Они, подобно мотылькам, летели от каждого рождения к собственному концу, без всякого смысла и значения. И эта была именно такая жизнь. Короткая и пустая. Но был же и этот человек ребенком. И у него наверняка была мать. Любила ли она его?

Виктору не хотелось, копаться в прошлом этого горемыки. Он чувствовал, что сильно устал летать по этому городу. Близилась полночь. Более всего он мечтал сейчас сбросить мимолетный груз человеческих страданий. И вновь живым и сильным предстать пред той, которую любил. Он развернулся в сторону Костромы, лег в удобную позу и медленно полетел к своей цели. Но в этот самый момент пьянчужка на Тверской вдруг упал на колени и затрясся в тихом плаче.

– Господи, – плакал он. – И это называется жизнь? Зачем мне всё это, господи? Как плохо мне. Внутри все горит, словно в огне. Зинка, моя Зинка, оказалась предательницей. Она вылила четвертушку полугара. Вылила, зараза, в отхожее место. Ну, разве не сущая дьяволица эта женщина? Скажи мне, господи. Это ведь она виновата во всех моих бедах!

Демон не смог лететь дальше. Он снизился и встал перед пьяницей во всем своем реальном облаке. Ему не хотелось таиться перед тем, кого отделял от Преисподней лишь один шаг. Перед тем, как появиться пред пьяные очи этого человека, он лишь на мгновение подумал о том, что обращался-то пьяница вовсе не к нему, а к Богу. Ну и что ж, решил он. Богу все равно не до того, чтобы внимать ропоту каждого смертного. Создатель точно сейчас не слышит его. А я услышал. И не могу пролететь мимо. И этот несчастный во всех своих бедах винит сейчас не себя, а какую-то Зинку.

Демон веселился. Он стоял на дороге, запахнувшись в темный плащ. Его развевающиеся на ветру волосы, исполинский рост и темный взгляд, полный таинственного зеленого света, вряд ли могли вызвать сомнения у прохожего, кто стоял перед ним этим снежным вечером.

Пьяница перестал причитать и довольно осмысленно уставился на Виктора.

– Ты знаешь, кто я? – громогласно спросил Виктор.

– Догадываюсь, – хриплым голосом, стуча зубами, произнес мужичок. – За душою моей пришли?

Демон расхохотался так, что с крыши соседнего дома посыпались охапки снега.

– На кой чёрт мне твоя душа?

– А зачем тогда?

– Хочу подарок тебе сделать. Проси чего желаешь, я исполню.

– А что взамен? Душу все-таки возьмешь? – не унимался пьяница.

– Ты глуп. Я же сказал, что не нужна мне твоя душа.

– А чего ж тебе надобно?

– Я просто добрый сегодня. Проси что хочешь, и я исполню.

Мужичок почесал затылок и изрек:

– А дайте, если вам не жалко, мне бутыль перцовки и сделайте так, чтобы Зинка меня снова полюбила. Чтобы не изменяла мне с Фёдором.

– Будет исполнено! – хохотнул демон.

Пьяница и глазом не моргнул, как обнаружил в своих руках увесистую и запотевшую от холода бутыль с перцовкой. А рядом с ней лежал хлебный каравай. И сверток с копченой селедкой.

– Ну, ты доволен?

– Премного благодарен, – пьяница низко поклонился демону в ноги.

– Ну, беги домой. Там тебя твоя Зинка ждет.

– А Федька ейный где?

– А Федька на заработки, в Орловскую губернию подался.

– Неужто правда?

– Говорю же тебе, беги.

– Спасибо тебе, добрый человек.

После слов пьяницы демона аж передернуло. Он взвился в небо и полетел прочь от Москвы. Когда он летел над Сергиевом-Посадом, то ощутил внезапную боль в спине. А после боли пришел и сильный жар. Такой жар, что ему стало трудно лететь дальше. Тяжело дыша, он опустился на землю. Это был берег незнакомой реки. Снежный панцирь сковал все вокруг плотным саваном. Только черная полынья блестела в свете большой луны. От полыньи взвивался к небу пар. Вокруг не было ни души. На милю вокруг не было видно ни одного человеческого жилья. Только обрывистый берег, высокие косматые сосны, тихая река, луна и звездное небо – простирались перед ним.

Демон опустился на чистый снег. Спина нестерпимо горела.

– Да, что это со мной? Этот пьяница винит во всем свою Зинку. А мне кого винить? Глашку?

Он хохотнул так, что с верхушек столетних сосен мерцающим потоком осыпалась снежная пыль.

Он догадывался, отчего у него горела спина. Виктор скинул с себя плащ и всю прочую одежду. И остался совсем обнаженным. Он прошелся вдоль черной полыньи, разглядывая в снегу глубокие следы от собственных горячих босых ног. И вдруг глаза его потемнели и, дернувшись всем телом, он приподнялся над землею, мощно раскинув широкие крылья. Эти крылья появлялись всякий раз, когда он этого хотел. Гигантские черные крылья своей тенью окутали берег незнакомой речушки. С громоздким металлическим шелестом он взмахнул ими, распрямил и в несколько взмахов взмыл выше самых высоких сосен. Он вновь сделал круг над землею и опустился на холодный снег.

Демон долго не мог заставить, посмотреть себе за спину. А когда решился, то обнаружил, что в глянцевой поросли угольно черных перьев появились вкрапления белоснежных – перьев цвета чистого снега.

– Хорошо, что меня не видят сейчас мои мэтры, – усмехнулся он. – Еще немного добрых