И сгустился туман - Джули Си Дао

и туфли в сундук. Надевая удобные темные башмаки, я замечаю письмо с путевыми инструкциями, оставленное мне Владом. Его быстрый, небрежный почерк тверд, как приказ, слова звучат сухо, бесстрастно и по существу.

«Через три дня за тобой приедет экипаж, – пишет Влад. – Вещи и документы, как и ты сама, в целости и сохранности в ящике с землей, будут стоять у кладбищенских ворот, откуда их перевезут в частный вагон поезда на Дувр. Паром доставит тебя в Кале, затем поезд перевезет в Париж, далее ты минуешь еще несколько промежуточных пунктов. В горы ты прибудешь не позднее конца октября». Последние строчки вызывают у меня странное ощущение, как будто пробирают меня до костей. Это прямой приказ, которому я обязана подчиниться.

Несмотря на мое грядущее изгнание и разлуку с Артуром и Миной, я испытываю невольное любопытство, ведь мне предстоит увидеть места, о которых я могла лишь грезить в мечтах. Радостное возбуждение, однако, скоро перерастает в беспокойство и тревогу, мне все тяжелее оставаться в окружении семьи, которую я должна оставить навсегда. И потому еще до того, как первые лучи солнца касаются небосклона, я решаю попрощаться с Лондоном. У дверей склепа я медлю, надеясь увидеть за ними Артура и Мину, раскаявшихся и тоскующих, и в то же время желая избежать встречи с ними, чтобы лишний раз не рвать сердце.

Словно бы уловив раздирающие меня чувства, туман мягко подхватывает меня и окутывает со всех сторон. Мои волосы, кожа и кости превращаются в частицы воздуха, но сознание остается при мне, и я выплываю из усыпальницы в виде легкой дымки. У меня нет глаз и ушей, я ничего не вижу и не слышу, а просто воспаряю над кладбищем и лечу к заднему входу. Там туман опускает меня на землю, и я вновь материализуюсь в женщину.

Я ловлю несколько крупных крыс, утоляю голод и, низко надвинув на глаза кепку, выхожу на безлюдную улицу. Город еще только начинает просыпаться. Под грохот проезжающих экипажей я бреду вдоль вереницы домов, слыша, как соседи желают друг другу доброго утра. Я вдыхаю запах поздних осенних цветов, сожженных листьев, остатков еды на куртке прохожего, мыла в женских волосах и свечного воска, что долетает до меня из лавки.

Даже сейчас, днем, мне кажется, будто у меня опять приступ снохождения. Я будто бы нахожусь в какой-то сюрреалистичной грезе, и в памяти всплывают строчки из стихотворения Китса:

То сон был наяву или виденье?

Нет музыки: сплю я иль нет, – не знаю[4].

Я иду по улицам и переулкам Лондона, немертвая среди живых. Мой голод то усиливается, то ослабевает по мере того, как я вдыхаю букет из десятков тысяч самых разных видов крови: сладкой или пряной, душистой или затхлой, свежей или прокисшей, жидкой от болезней или пышущей здоровьем. Я сдерживаю себя и просто шагаю дальше, безотчетно выбирая знакомые места: дорожки парка, по которым мы с мама подолгу катались в экипаже, болтая и смеясь; наши с Миной излюбленные магазины и лавочки, где каждая из нас помогала другой примерить новую шляпку или перчатки, просто чтобы лишний раз прикоснуться друг к другу; дома, в которых я танцевала, влюблялась и флиртовала, пряча за ослепительной улыбкой тьму в душе.

В той, прошлой жизни меня провожали завистливые взгляды – моя красота и откровенная непохожесть на остальных притягивали внимание как мужчин, так и женщин. Однако мои роскошные наряды, дорогие головные уборы, элегантные перчатки и безупречно пошитые туфельки заставляли тех и других сдерживать эмоции – по крайней мере в моем присутствии, – и проявлять вежливость, то есть, как и предвидел папа, вести себя учтиво, при условии, что я сама буду соблюдать приличия и держаться во всех отношениях безупречно.

Но сейчас, в простой рабочей одежде, в отсутствие шелков и драгоценностей, которые делают мои раскосые глаза, смуглую кожу и чересчур черные волосы более приемлемыми для общества, мой вид вызывает лишь неприкрытую враждебность и отвращение. Дамы демонстративно переходят на другую сторону улицы, дабы не пересекаться со мной, гувернантки отводят своих подопечных в сторону, защищая их от неприглядного иноземца.

– Доки вон там! Убирайся домой! – выкрикивает какой-то мужчина. Я пропускаю его слова мимо ушей, но он не унимается: – Проклятые китаезы, куда ни глянь, они повсюду! Проваливайте к чертям вместе с вашим шелком и специями!

Его спутник ехидно поддакивает:

– Да-да, и заодно прихватите с собой своих девок и опиум.

Минуты превращаются в часы, день тает, превращаясь в ночь, по очереди восходят и заходят в небе луна и солнце, а я продолжаю идти, встречая на пути воспоминания, проблески радости и волны горя, грубые окрики и еще более оскорбительные взгляды. Останавливаюсь я только для того, чтобы поймать очередную птицу, белку или лису – любую живность, чья кровь способна притупить мой голод. Я не знаю усталости, не нуждаюсь в сне.

И вот вечером третьего дня, когда солнечный свет постепенно гаснет, я улавливаю запах чеснока. Резкий аромат выдергивает меня из полузабытья. Я забрела в бедный квартал, где лица у людей худые и утомленные. Иду на запах и оказываюсь перед палаткой, в которой чета пожилых китайцев предлагает покупателям горячие, сытные пельмени с говядиной и креветками. У меня текут слюнки, но виной тому не кровь, а еда, и когда хозяйка дружелюбно машет мне рукой, я подхожу к палатке, хотя в последние дни сторонилась людей. Женщина накладывает на тарелочку два пельменя и поливает их густым темным соусом, который еще сильнее пахнет чесноком. Я беру тарелку и взамен протягиваю несколько монет из оставленного Владом запаса. Коротко кивнув, женщина возвращается к работе.

Я с опаской смотрю на тарелку. Влад не выносит чеснока и вкуса человеческой пищи. Мне чеснок определенно не вредит, но как насчет еды?

Я осторожно надкусываю пельмень, ожидая ощутить во рту горстку пепла, но он оказывается на удивление вкусным. Я закрываю глаза, наслаждаясь палитрой вкусов: резкость лука, богатая, с дымком, насыщенность мяса, терпкие согревающие нотки разнообразных пряностей – все это смешивается у меня на языке. Я воображаю рядом с собой папа, вижу озорной прищур его добрых глаз, слышу добродушный раскатистый смех. Он с искренним удовольствием наблюдает, как я пробую одно из тех блюд, что обожает он сам. «Ты моя дочь, – говорит он мне, – и какой бы выбор ты ни сделала, у тебя есть на то веские основания. Учись жить в новой форме, Люси, и постарайся быть