Дневник благодарности - Наталья Куценко

— Привет, — из комнаты показывается тетя и улыбается. — Не промок?

— Да нет, только вот коридор заляпал, — говорю я, снимая обувь.

— Ничего страшного, — тетя уже возвращается из ванной с тряпкой.

— Да я сам вытру, — пытаюсь возразить, но она не слушает.

— Иди переодевайся пока, я сейчас суп разогрею.

Почему-то от этих простых обыденных слов мне становится чуточку легче. Я дома. На самом деле, это место я никогда таким не считал, эта квартира всегда казалась чужой, хоть я и прожил здесь почти пять лет. А вот сейчас она кажется уютной.

Сбросив рюкзак и переодевшись, я возвращаюсь на кухню, где на столе уже ждет тарелка с супом. Тетя нерешительно мне улыбается и садится напротив.

— Как день прошел?

— Нормально, — мне не хочется говорить ей о своих мыслях. Зачем ее расстраивать? Да и, даже если я скажу, менять я все равно ничего не буду. — У вас выходной сегодня?

— Ага. Заберу сегодня Ленуську пораньше, нам еще к зубному надо будет зайти. Настя, когда придет, проследишь, чтобы поела?

— Хорошо.

На кухне снова повисает тишина, немного неловкая, так что я начинаю есть быстрее. Дело не в том, что меня напрягает ее присутствие, наверное, мы просто еще не привыкли друг к другу. С девчонками как-то проще, а тут мы оба не знаем, что сказать. Она явно не хочет меня напрягать, может, боится спросить что-то не то, быть назойливой, а я как-то не привык сам рассказывать, если меня не спросить. Но даже несмотря на эту неловкость, мне все равно хорошо.

— Ну ладно, я буду собираться, — говорит тетя, бросая взгляд на часы. — Тебе что-то в магазине нужно? Я, может, зайду.

— Да нет, ничего, спасибо.

Когда тетя уходит, я мою за собой тарелку и возвращаюсь в комнату. В такие дни мне даже жаль, что нам пока особо ничего не задают. Может, было бы проще, будь я завален учебой, меня бы меньше посещали всякие глупые мысли. Раньше, скорее всего, сел бы за какую-то игру, да я и пытался неделю назад, но почти сразу стало скучно. Я пробовал слушать музыку, читать, посмотреть один популярный сериал, о котором все сейчас говорят, но мне опять стало скучно. Может, и с универом так же, проблема не в лекциях, а в том, что я никак не могу заставить себя чем-то увлечься?

Пару дней назад я сказал об этом Сашке, она ответила, что это осенняя хандра, дождь и слякоть на всех так влияют, но это не навсегда. Может, так и есть… Что бы я не думал, решение одно — надо просто подождать. Черт, но как же я устал ждать!

Чтобы хоть как-то себя занять, я снова включаю ноутбук, захожу в соцсеть. В общем чате нашей группы висит куча непрочитанных сообщений.

«Го в след среду в кино!»

«Давай.»

«Я иду.»

«Мм.. Давайте в пятницу. Я в среду не могу.»

«И я не могу.»

«В пятницу посвящение первокурсников, дубина.»

«Оно в восемь. Можно пойти на сеанс в четыре, а потом на посвящение.»

«А не жирно ли?»

«Отвянь. Давайте в пятницу. Кто за?»

«А я в пятницу не могу. Давайте в четверг»

«В четверг три пары и надо готовиться к практическому у Голик.»

«А у нас Голик в понедельник.»

Я вздыхаю и закрываю чат. Это может продолжаться до бесконечности. Я уже собираюсь выйти, но мне приходит сообщение от Сашки. Видимо, заметила меня.

«Пойдешь?»

«Если с днем до конца проката определятся» — набираю я и чуть подумав добавляю смайлик с языком.

***

Стук мела о доску, поскрипывание старых стульев, шорох бумаги и перешептывания. Монотонный голос преподавателя гулко отражается от стен:

— Напоминаю, что соответствие f между элементами множеств X и Y называется функцией… Если любому элементу x принадлежит X поставлен в соответствие единственный элемент y принадлежит Y…

Борис Иванович, худой мужчина средних лет, с таким сурово-усталым выражением лица, снова чертит что-то на доске. Вот он делает слишком резкий штрих, и по аудитории разносится неприятный звук, так что девчонки на первых рядах морщатся и прикрывают уши.

— Да что ж такое… Доска паршивая. И мел паршивый, — ворчит Борис Иванович.

— Может, новый принести? — с надеждой спрашивает Денис, сидящий в ряду ниже меня.

— Сидите. Он весь одинаковый, — отмахивается преподаватель, и парень разочарованно вздыхает. Да, я бы тоже с удовольствием вышел бы сейчас из душной аудитории в тихие в такое время коридоры.

— Так вот… Пусть функция f определена в каждой точке интервала… Число А называется пределом функции f при стремлении х…

Я внимательно разглядываю график, который чертит Борис Иванович, вспоминаю, что видел такой же в учебнике, и решаю не перерисовывать.

Яркая полоса света, проникающая из-за неплотно прикрытых жалюзи, медленно сползает на мои руки и тетрадь. Сегодня, будто услышав о моих страданиях, с самого утра ярко светит солнце. Я делаю вид, что рисую, а сам разглядываю тень от ручки на листе. Почти как солнечные часы, если внимательно наблюдать, можно увидеть, как она перемещается от исписанных клеток к чистым. Как быстро идет время…

— Клим, — Сашка, сидящая слева, дергает меня за рукав. — Там внизу какие буквы? Я не вижу, — шепчет она, но бросив взгляд на пустой лист, раздраженно спрашивает, — Ты ничего не нарисовал, что ли?

— Он в учебнике есть.

Сашка фыркает, а потом едва слышно бормочет:

— Больше не сяду с тобой на галерке. Не видно ж ничего.

— А внизу, как в колодце, — бурчу я. — Не люблю эту аудиторию.

— А мне нравится. — Сашка пожимает плечом, видимо, смирившись с тем, что ее график останется без буквочек — Прям как в фильмах про старые университеты.

Я только закатываю глаза.

Вторник. Еще один день в копилку тех, когда я вернулся домой. Вернулся домой… Так звучит, будто я не был дома лет десять, будто вернулся из долгого похода или с войны. Наверное, я опять все слишком преувеличиваю, но отчего-то у меня сейчас именно такое чувство.

Дом. Место где тебя ждут, где о тебе помнят и рады тебя видеть, даже если ты пришел весь мокрый, по дороге влез в осеннюю грязь и заляпал всю прихожую. И меня здесь ждали, обо мне, конечно же, помнили и были мне рады. Все вроде сходится, такое вот простое уравнение, вовсе не высшая математика. Но сколько бы я не пересчитывал его, мне все равно кажется, что что-то не так. И это глупо, потому что сейчас я могу сказать, что моя жизнь снова обрела некую стабильность, простоту, надежность. Словно я вернулся в то время, когда мне было лет десять, только вот люди вокруг другие. Моя тетя, мои сестры, Вадим, Сашка, можно было бы подумать, что они изменились, но на самом деле изменился я, а они, как и раньше, в меру своего понимания заботятся обо мне, наверное, любят, а я просто стал это замечать. Как приготовленный тетей ужин, как корявый рисунок мелкой, нарисованный к моему приезду. Все правильно. Только вот меня все равно не покидает чувство, что в этой размеренной, понятной и, наконец, такой спокойной жизни, не хватает чего-то очень важного. Только вот чего?

Хотя, может, дело просто в скором дне рождения и в предстоящих датах годовщин. Мне в это время всегда не по себе.

— Клим, ты чего застыл? — опять теребит меня Сашка. Борис Иванович уже снова что-то диктует, параллельно стирая старый график и рисуя новый.

Я вздрагиваю, понимая, что действительно застыл, провалился в свои мысли. Вот и солнечная полоска перетекла на нижний ряд и теперь подсвечивает макушки сидящих впереди, а на мою парту наползла тень.

Под неодобрительным взглядом Сашки, я снова пытаюсь что-то записывать, рисую новый график. Да нет, кого я обманываю — я просто бездумно вожу ручкой по листу бумаги и чувствую себя роботом. Или пишущей машинкой. Буквы складывается в слова, слова в предложения, из отдельных символов складываются формулы,