Божественные проповеди - Анастасия Князь

в монастырь али Церковь отдаст. И толку тогда? Из огня да в полымя? Подумай, чем мы рискуем и что можем потерять: к чёрту дом, но детей своих, если отец Радим прав окажется… Тебе что дороже?! – выпалила она с укором. – Сытая и безбедная жизнь или чтоб они и мы сами целы остались?

– А по-твоему, лучше в чужих краях с голоду помереть?!

Они сами не заметили, как перешли на крик, пока сверху не хлопнула дверь. Видать, кто-то из детей услышал, что родители ругаются, и решил дать о себе знать. Они всегда так делали, когда хотели пресечь их ссору. Оба затихли тут же, обернулись на лестницу, прислушались. Но ни шагов, ни шорохов, ни голосов не раздалось из верхних комнат. И всё же продолжать разговор теперь не имело смысла, и Дарина сокрушённо покачала головой.

– Тревожно мне, сердце не на месте, с тех пор как он у нашего порога появился, – произнесла она чуть слышно. – Чую, не к добру всё это.

– Может, и так… – согласился вдруг Ефим вполголоса. – Дай время подумать. Дел сейчас невпроворот, позже поговорим.

Он развернулся и ушёл обратно в мастерскую, поникший под тяжестью навалившихся бед. Дарина же упала на лавку, обессиленная. Вздохнула, собралась с духом и позвала строго:

– Ну! Кто из вас подслушивает? Выходите, не стану бить.

Морен же, оказавшись на крыльце, задержался. Окинул взглядом заснеженный остров и качающиеся заросли рогозы, тёмные воды реки, по которой неспешно плыло ледовое крошево, ощетинившийся кронами густой хвойный лес… и соседние дома с резными крышами, разделённые высоким забором. Вдохнул покой и тишину этого края, далёкого от большой земли. Подошёл к коню и ожидающему на луке седла Куцику, подставил ладонь, чтобы тот перебрался на неё, и велел:

– Оставайся здесь. Схоронись где-нибудь, чтобы тебя не видели. И если что случится – зови меня.

Камыш был слишком мал, чтобы иметь постоялый двор, поэтому Морен вернулся в церквушку и упросил отца Зофима пустить его переночевать на праздник и посоветовать, куда можно пристроить коня, – пользоваться гостеприимством семьи Серебряных и давить на них своим присутствием он не хотел. Да и не приглашали они, чего уж тут. Лавку на ночь Зофим для него нашёл, а вот коня велел отвести к соседям.

– Я тебя к Харитону отправлю, – разъяснил он. – Он в Камыше вроде как главный. Купец местный, мужик зажиточный, часто в Дубрав товары возит. У него одного здесь конюшня и лошади в ней есть.

О Серебряных расспрашивать не стал, уточнил только, всё ли верно в архивных записях, оставшихся после отца Лукьяна. Морен подтвердил, что мёртв мальчик давно, и Зофим был тем доволен.

Издревле повелось в Радее, что нельзя в праздник прогнать гостя со своего порога, поэтому купец Харитон и супруга его приняли Скитальца с распростёртыми объятиями. Даже ночлег предлагали, но явно выдохнули от облегчения, когда Морен заверил их, что заночует в церкви. Однако связку баранок в руки пихнули – примета плохая, отпустить гостя в праздник без угощения. А уж если прогнать его или в просьбе какой отказать, так и вовсе жди беды. Морен нередко пользовался этим.

Но и в обратную сторону работало: ежели воспользоваться чужим гостеприимством сверх меры или вред какой хозяевам причинить, разгневаются боги и накажут наглеца. И мало кто помнил или даже знал, что карали за то старые боги, а не новый. А может, никому просто дела не было, ведь чучело Морены сжигали в последнюю ночь Масленицы тоже по языческим, а не новым обычаям. Простой люд размышлял так: за кем из богов правда, не знает никто, а значит, лучше и тех и других умаслить на всякий случай.

Мёрзнуть всю ночь в продуваемой из всех щелей церквушке Морену не хотелось, поэтому он решил прогуляться и всё же глянуть на праздник. Одежды его привлекали взгляды, но люди обходили стороной, не выказывая неприязни. Пару раз торговцы даже норовили угостить его со своего прилавка, но Морен показывал им связку баранок и неизменно отказывался. Когда же на площади стало совсем людно, а небо начало чернеть, он поспешил уйти подальше от глаз.

Морен любил праздники. От вида веселящихся людей, звуков музыки и смеха на душе неизменно становилось теплее. Но он предпочитал наблюдать за гуляньями со стороны, а не участвовать в них. В толпе людей он чувствовал, что ему здесь не место, и чувство это крепло тем сильнее, чем чаще случайные встречные отводили глаза, стараясь не глядеть на него.

К ночи улицы, кроме главной, опустели, прохожих стало совсем мало, весь Камыш высыпал на праздничную площадь. Разожгли костры, и о Скитальце позабыли вовсе. Начались игры. Юноши взбирались по смазанному жиром столбу, чтобы достать с верхушки сапоги да связку баранок, но неизменно валились в снег под дружный девичий смех. Боролись, стоя на шестах, поднятых над землёй, до первого падения. Другие делали из палок да железных концов ухвата бычьи рога и, надев их на голову, бодали девок, стараясь попасть ниже спины, а те уворачивались, смеялись и отпрыгивали. Детишки помладше играли в салочки, пихая пойманных в спину, чтоб проигравший упал лицом в снег. Повсюду вился аромат блинов, коими все угощали друг друга без разбору. Даже соревнование устроили по поеданию их на скорость, чтобы получить в награду ещё больше сластей. Каждый веселился как умел, как больше было ему по нраву.

Морен наблюдал издали. Он нашёл себе укромный уголок на лавке под раскидистой ивой, что росла у высокого забора одного из дворов. Отсюда он мог наблюдать за праздником, оставаясь в стороне, никем не замеченный. Если кто и проходил мимо, то все спешили дальше, к площади. В отличие от простых людей Морен почти не чувствовал холода и не нуждался в тепле, но даже он ощущал жар, исходящий от больших костров. И нет-нет да поглядывал на чучело Морены, в чью честь получил своё имя.

Как много осталось на этом свете тех, кто ещё помнил и чтил Старых Богов? Их имена и деяния забылись, подвиги, что прежде передавались из уст в уста, канули в летах. Почтение пред ними сменилось страхом. Хотя никто и по сей день не знал наверняка, они или Единый Бог наслали на людской род Проклятье, которое и сам Скиталец носил в крови. Когда взошло на небе Чёрное Солнце, люди один за другим стали обращаться в чудовищ. Одни изменились сразу, другие – многим позже. С тех пор прошло уже более трёх сотен лет, но до сих пор любой мог обратиться