Божественные проповеди - Анастасия Князь

его семью своими силами. Но опыт подсказывал, что если он начнёт ходить по дворам и расспрашивать о них людей, то привлечёт только больше внимания. Здесь же ещё оставалась надежда, что вести из Липовца не дошли до отца Зофима. К церкви свежих следов не вело, значит, Охотники ещё не добрались.

Морен оглядел тихую холодную церквушку и заметил:

– Пустовато тут у вас.

– Ну тык, масленичная неделя. Вот закончатся гулянья языческие, тогда люд и явится.

– А вы им не препятствуете?

– А даже если б препятствовал, какой толк? Либо в лес уйдут и там заблудются и помрут, либо меня вместо чучела на костёр пустят. А итог один – праздник они свой отметят. Так зачем мешать да до греха доводить? Всё равно на следующий день сами явятся. Вот тогда и люд будет, и свечи разожгу, и стены протоплю.

– Много у вас гостей на праздник прибыло?

– Да какие уж гости. – Зофим сощурился. – Все свои, до ближайшего села день пути отсюда. Ты зачем пожаловал? – вдруг спросил он, глядя на Морена всё с той же настороженностью. – Языком чесать иль по делу?

Морен невольно усмехнулся.

– По делу. Вы знаете, кто я?

Зофим кивнул.

– Не слепой, вижу. Ток прошения я не подавал.

– Я не совсем к вам. Я ищу семью Серебряных. Мне сказали, они живут здесь. У них ещё должен быть сын лет пятнадцати.

Зофим задумался, взгляд его притом стал ещё более колючий. Но, поразмыслив, он кивнул, будто себе, а не Морену, развернулся в каморку и махнул рукой, зазывая за собой.

– В архиве гляну. Может, и есть такие, да ко мне не ходют.

Каморка, в которую Морен вошёл следом за его светейшеством, оказалась ещё более маленькой и запущенной, чем сама церковь. Прямо напротив двери, в двух шагах, стоял стол, заваленный старыми книгами, свитками да грамотами. У стен – шкафы да полки, затянутые паутиной и пылью, заставленные такими же книгами. В углу, у дальней стены – лавка, служащая постелью. Ни один источник света не горел – лишь несколько лучей пробивались через щели в стенах, из которых тянуло сквозняком. Зофим прошёл к столу, разжёг свечной огарок высотой не выше большого пальца. Снял с полки книгу – драную, потрёпанную настолько, что дабы корешок не отваливался, приходилось придерживать его рукой. Открыл её на середине, пролистал к началу, иногда останавливаясь на какой-нибудь странице. Внимательно вчитывался в строчки, листал дальше. Морен терпеливо ждал.

Наконец Зофим добрался до первых страниц, пробежался пальцем по чернильным записям и молвил:

– Ага, вот они, Серебряных. Да, есть такие. Тебе они зачем? – спросил он всё с тем же подозрением, глядя на Морена исподлобья.

– Меня наняли сопроводить их до города.

«Пусть сам решает, кто именно нанял и до какого града: сами Серебряных или архиерей за мальчишкой послал».

– А-а-а, – протянул Зофим, и взгляд его и лицо вдруг стали мягче, будто подтаял колючий лёд. Даже губы скривились в некое подобие виноватой улыбки. – Ты извини, я тут недавно, а после отца Лукьяна часовня в некотором… ну… запустении. Болел он долго, забросил всё. А меня как сюда назначили, я ещё не обжился, не со всеми знакомство завести успел.

– От чего умер отец Лукьян?

– От чахотки. Долго ему плохело, под конец уж совсем не вставал. А как по осени лихоманка прошла по деревне, так и вовсе… Ну да сам знаешь.

Отец Зофим бормотал, водя пальцем по записям в книге. Света от огарка не хватало, и он щурил глаза, пока те не начали слезиться.

– Ты сказал, сынок у них? – спросил он вдруг.

– Вроде бы да. А что?

– Нет у них сыновей, только две дочки. Четырнадцать и тринадцать лет. А сын вроде как… А, да, тоже лихоманка. Скончался уж.

– Тогда же, по осени? – удивился Морен.

– Нет, раньше. Хотя… – Он сощурился до рези в глазах. – Тяжело прочесть: помарок много. Ужасный почерк!

– Вы уверены? Может, это другие?

– Почём знаю! – раздражился Зофим. – Спроси у того, кто записи вёл. Других таких в книге нет. Говорю ж, недавно я тут, всех не знаю, а сами они в церковь не ходют. Хочешь, с тобой схожу? Заодно и познакомимся.

Он снова взглянул на него исподлобья. Глаза его слезились, и Морен решил больше не мучить старика.

– Нет, не нужно, я сам схожу. Просто скажите, где их найти и какой дом.

Дом семьи Серебряных, хоть и стоял у края деревни, оказался одним из самых богатых и ладных. Крепкий сруб, украшенное птицами и листьями резное крыльцо, два яруса и явно большие комнаты. В Камыше все дома были новенькие и крепкие, ведь не минуло и двух дюжин зим со дня основания деревни, а всё равно бросался в глаза достаток семьи Серебряных даже по городским меркам.

Когда Морен ступил за калитку, его встретила лаем рыжая собака. Куцик зашипел на неё кошкой, и та оцепенела. Заскулила, прижав уши, тявкнула в недоумении, но не отступила. И заголосила снова. Подумав, что укусить она всё же не решится, Морен прошёл к крыльцу и постучал. Из глубин дома раздался женский голос. Дверь распахнулась, и встретившая его женщина так и обомлела, выронив край фартука из рук. Краска сошла с раскрасневшегося от работы лица, взгляд забегал. Было ей на вид лет сорок – высокая, стройная, будто лета фигуры не коснулись вовсе, густая тёмно-русая коса до пояса. А морщин много, и проседь в волосах.

– Прошу прощения, что потревожил. – Морен чуть склонил голову в знак уважения и приветствия. – Меня послал отец Радим.

Женщина тут же изменилась в лице: распахнутые в удивлении губы сомкнулись, румянец вернулся, взгляд ореховых глаз загорелся решимостью. Спина выпрямилась, плечи расправились. Она вновь огляделась, но уже не испуганно, а настороженно, и, убедившись, что соседей поблизости нет, отступила, приглашая его в дом.

– Входите скорее, – велела она.

«Как быстро может прогнать страх одно лишь имя человека, которому доверяешь», – удивился про себя Морен. Однако, идя за хозяйкой в горницу, он размышлял, что страх-то её никуда не делся: только теперь не Скиталец был его источником.

Внутри дом оказался просторен и светел, и даже комнаты располагались иначе, нежели в простой избе, – на городской манер. Да одна только горница могла вместить в себя крестьянскую землянку. Наверх вела лестница из светлого дерева, а на западной стороне, куда падали первые рассветные лучи, Морен заприметил красный угол. Полочку, укрытую вышитой солнечными узорами салфеткой, и образы святых на ней в золочёных рамах. Там же висел на верёвке амулет в форме