Код Забвения. Книга первая - Андрей Цебоев

Волков стоял, опираясь ладонями о стол, тяжело дыша. «Поздно», — прошептало холодное чутье где-то глубоко внутри. — «Но хоть попытаться… Хоть создать видимость контроля…» Его отражение в затемненном экране терминала было лицом не начальника станции, а загнанной крысы. Крысы, понимающей, что крысоловка захлопнулась.

* * *

Центр Управления Связью «Гесперии» напоминал усыпленный улей. Тусклый свет, монотонный гул серверных стоек, мерцание индикаторов на консолях. Операторша Петрова лениво щелкала клавишами, переводя поток телеметрии с метеоспутников в архив. Рядом Семенов, в наушниках, что-то напевал себе под нос, мониторя стабильность канала с ЦУКом ЦИКПа на Земле. Рутина. Вечная, скучная рутина края системы.

Шипение открывающегося шлюза заставило Петрову вздрогнуть. В проеме возникла массивная фигура Игнатова, начальника СБ. Его лицо, обычно выражавшее циничное спокойствие, было каменным, но в глазах горели холодные, острые искры. Он вошел не просто быстро — он вошел властно, его присутствие мгновенно сгустило воздух в помещении. Все взгляды операторов, настороженные и вопрошающие, устремились к нему.

— Код «Черный Шторм», — голос Игнатова прозвучал негромко, но с такой железной интонацией, что слова врезались в тишину как гвозди. — Авторизация Игнатов-Омега-Семь. Немедленное исполнение. Всех внешних каналов. Личные комутаторы — глушить по MAC. Весь трафик — на фильтр и дамп. Кроме каналов «Красная Кнопка» и прямой линии НСС в ЦУК ЦИКПа. Выполнять.

Никаких «почему». Никаких объяснений. Только приказ, отточенный и смертельный. Петрова побледнела, ее пальцы зависли над клавиатурой. «Черный Шторм». Крайняя мера. Полная информационная блокада. В истории станции активировался только на учениях.

— Шеф? — начал было Семенов, снимая наушники, но встретил взгляд Игнатова — пустой и беспощадный, как дуло штурмовой винтовки.

— Немедленное исполнение, — повторил Игнатов, медленно обводя взглядом замерших операторов. — Каждую секунду промедления — отчет в СБ. С личной подписью.

Дисциплина, вбитая годами службы, сработала быстрее страха. Пальцы операторов забегали по клавиатурам. Гул серверов стал громче, насыщеннее — системы переключались в режим экстренной работы. На главной панели ЦУС, огромной стене из индикаторов и экранов, началось светопреставление.

Щелк. Индикатор «Общественная Сеть „Голубь“» — погас, сменившись красным крестом.

Щелк. «Коммерческий Канал „Зодиак“» — экран погас, заполнившись черно-белым снегом статики. Глушение.

Щелк. Щелк. Щелк. Десятки, сотни маленьких зеленых огоньков — каналы личных коммуникаторов, зарегистрированных на станции — гасли один за другим, как пойманные в сеть светлячки. На экране монитора Семенова строчил список MAC-адресов: «Модем пользователя ID-4473 (Ковалев А. И.) — заблокирован… Модем пользователя ID-8921 (Петрова Е. С.) — заблокирован… Модем пользователя ID-1105 (Леонтьев Б. М.) — заблокирован…».

— Канал «Медицинский Резерв» — отключен и заглушен, — доложил оператор у дальнего пульта, голос ровный, но чуть выше обычного.

— Спутниковый ретранслятор «Эхо» — переведен в пассивный режим, эфир чист, — добавила Петрова, не отрываясь от экрана.

— Личные линии… 87% заблокировано, сэр. Остальные вне зоны покрытия или выключены. Продолжаем поиск, — докладывал Семенов.

ЦУС погружался в странную, зловещую тишину, нарушаемую только щелчками гасящих индикаторов, гулом машин и монотонными докладами. Яркие экраны сменялись серыми надписями «NO SIGNAL» или мертвыми черными прямоугольниками. Воздух наполнился запахом горячего металла и напряжения.

Игнатов стоял посреди этого умирающего цифрового мира, руки за спиной, наблюдая. Его лицо оставалось непроницаемым. «Волков влип по-крупному, — стучала мысль. — Самолюбие дороже ума. И карьеры. Но приказ есть приказ. И свою шкуру спасать надо. Выполнил — и чист.»

Главный оператор, седой ветеран связи, подошел к Игнатову, щелкнув каблуками. Лицо старика было пепельным.

— Шеф, код «Черный Шторм» активирован и выполнен. Внешняя связь заблокирована на 98,3%. Эфир глушится в радиусе действия наших передатчиков. Остаются активными и доступными только каналы «Красная Кнопка» (аварийный маяк) и ваша выделенная прямая линия с ЦУКом ЦИКПа на Земле.

Игнатов кивнул, один раз, коротко.

— Держать. До особого распоряжения НСС, — бросил он и развернулся к выходу. Его шаги гулко отдавались в внезапно оглохшем зале. За спиной Игнатова операторы замерли, не глядя друг на друга, осознавая тяжесть только что опустившегося на станцию железного занавеса. Они отрезали «Гесперию» от дома.

* * *

Столовая «Гесперии» в «мертвый час» между сменами была царством уныния и синтетических ароматов. Воздух пропитался вечным запахом пережаренного дешевого кофе, искусственной яичницы «Солнечный Блик» и сладковатой пыли, забившейся в вентиляционные решетки. Люминесцентные лампы горели тускло, отбрасывая резкие тени на потертые пластиковые столешницы и стулья с просевшей обивкой. Горстка людей ковыряла еду: смена, только что сдавшая вахту, и те, кому есть было некуда идти. Гул разговоров был вялым, как и движения.

Костя Малахов сидел у дальнего столика с двумя техниками из команды дока — Сашей, коренастым парнем с вечно перемазанными в смазке руками, и Виталей, молчаливым и угрюмым. Перед Костей стояла тарелка с неопознаваемым рагу, остывающим без всякого интереса со стороны хозяина. Его мысли были далеко — у Карантин-Блока Альфа, где сейчас копошились ученые перед черным чудовищем. Вспоминал мигающий индикатор №407, холодок сомнения, Бориса, игравшего в шахматы… Волкову точно влетит. И ему, Косте, возможно, тоже — за то, что не пошел сразу выше головы Бориса. «Протокол…» — горько усмехнулся он про себя.

Борис Леонтьев сидел в одиночестве у стены, спиной к залу. Он не ел, просто смотрел в стену мутными глазами, изредка вздрагивая. Его мир сузился до ожидания приговора — Пояс, рудники, СБ. Вид черного монолита в доке лишь добавил сюрреалистичности его личному краху.

Вдруг резкий, пронзительный гудок резанул по ушам, заглушив на мгновение все разговоры. Все вздрогнули, подняли головы. Гудок повторился. Потом — холодный, безличный голос автоматического диктора, звучащий из динамиков в углах:

«Внимание всем сотрудникам станции „Гесперия“. В связи с проведением критически важных работ на внешних магистралях связи, доступ во внешние сети временно ограничен. Все личные коммуникационные устройства использовать запрещено. Ограничение продлится ориентировочно 24 часа. За несанкционированные попытки связи — дисциплинарная ответственность вплоть до увольнения и передачи в Службу Безопасности. Приносим извинения за временные неудобства.»

Голос смолк. Гудок прозвучал еще раз — коротко, издевательски — и тишина.

На секунду в столовой повисла абсолютная тишина. Даже гул вентиляции казался громким. Потом — взрыв.

— Чего⁈ — выкрикнул кто-то с центрального стола.

— Двадцать четыре часа⁈ Да я там чат модерирую! — возмутилась девушка у раздачи.

— «Критически важные работы»? Опять эти долбоящеры кабель