Адмирал Империи – 67 - Дмитрий Николаевич Коровников

— Красиво излагаете, Александр Иванович, — хмыкнула Настасья Зимина. — Особенно ту часть, где вашу самодеятельность уже нельзя исправить и потому её следует узаконить.

— Спасибо, Настасья Николаевна. Над формулировками я работал дольше, чем над манёвром.

На флагманском мостике стало тихо. Государь перевёл взгляд куда-то ниже камеры — туда, где у него, судя по отблескам на лице, светилась карта. Смотрел он долго, секунд десять, и никто не решался ему помочь. Зимина стояла неподвижно. Я тоже молчал: когда судья изучает материалы дела, адвокату полезнее всего не существовать.

— Вижу, — произнёс он наконец. — Головной караван действительно уже за планетой. Пятьдесят фортов, строятся в линию. Строятся аккуратно. — Он поднял глаза. — Похвалите от моего имени коменданта, Александр Иванович.

— Передам, ваше величество. Он будет счастлив и не поверит.

— Второй караван на полпути. — Государь помолчал ровно столько, чтобы все поняли: сейчас будет решение, и обсуждению оно не подлежит. — Моё решение. Второй караван разворачивается и возвращается на прежние координаты. Настасья Николаевна, дыры во второй линии закрыть, распоряжение буксирам отдать немедленно.

— Есть, ваше величество. — В голосе Зиминой послышалось удовлетворение пополам с недосказанностью: половина — это всё-таки не «все до единого».

— Головной караван остаётся на месте. — Государь повернул голову ко мне раньше, чем удовлетворение успело смениться протестом. — Форты за планетой, на вас, Александр Иванович.

— Благодарю, ваше вели…

— Я не закончил. — Мальчик положил ладони на подлокотники. — Раз уж наши тылы волнуют вас сильнее всего на свете, вы их и возглавите. Назначаю вас тыловым адмиралом. Должность вводится с этой минуты. Обязанности простые: охранять то, что у нас сзади.

Тишина продержалась полторы секунды. За эти полторы секунды я успел мысленно примерить новое звание, найти его нелепым, обидным и, что хуже всего — точным.

Потом Настасья Николаевна засмеялась. Не усмехнулась, не спрятала улыбку в уголок рта, как делала обычно, засмеялась в голос, от души, чуть запрокинув голову, и смех у неё оказался неожиданно лёгкий, молодой, ничуть не строевой. Где-то за краем кадра сдавленно закашлялся вахтенный, маскируя ровно то же самое. Смеялись не над решением — над словосочетанием. «Тыловой адмирал». В этих двух словах умещается вся космофлотская шкала презрения: тыл на войне уважают примерно так, как в оркестре уважают треугольник: без него нельзя, но желающих на эту партию не сыщешь.

— Прошу простить, ваше величество. — Зимина приняла строевой вид с похвальной быстротой; в глазах ещё дотлевало. — По головному каравану возражений больше не имею.

Ещё бы она имела. Одно дело — уступить сопернику половину спорных крепостей. Совсем другое — пожертвовать их заведующему задворками, только что произведённому в это достоинство при всей эскадре. Первое — поражение, второе — щедрость. Разницу между ними Настасья Николаевна чувствовала так же тонко, как и наш государь, который эту разницу за полсекунды и сконструировал.

Я посмотрел на мальчика в командирском кресле, мальчик смотрел на меня, и параллельно официальной части между нами шёл второй разговор, беззвучный. Никакой должности «тыловой адмирал», разумеется, не существует: в перечне флотских званий и назначений между «контр» и «вице» ничего тылового не значится. Он выдумал её на ходу и вручил мне с лицом, не выражавшим ровным счётом ничего. И выстрел этот клал двух зайцев сразу. Заяц первый, очень привлекательный на вид, только что отсмеялся справа от его кресла и больше не требовал вернуть форты. Заяц второй сидел на мостике собственного крейсера в тылу, вдали от места будущего сражения, и при всём желании не мог больше спорить с командующей эскадрой за старшинство. Мы грызлись с Настасьей Николаевной весь сегодняшний день, при штабе и при государе, — и Иван сделал из этого вывод, недоступный большинству взрослых военачальников: развёл драчунов по разным углам, каждому оставил по куску и назвал это назначением. Соломон, помнится, предлагал разрубить ребёнка. Наш ребёнок поступил гуманнее — разрубил караван.

Расчёт строился на том, что у меня хватит юмора проглотить должность и понимания — оценить цену. Расчёт был верный. Обиделся ли я? Обиделся. Немного. Настолько, насколько может обидеться человек, которого при всей эскадре определили сторожем чёрного хода, причём определил ребёнок, годящийся ему в сыновья. Обида была мелкая, вроде камешка в ботинке: идти можно, вспоминается на каждом шагу.

— Вопросы, господа адмиралы? — спросил государь.

— Никак нет, ваше величество, — ответили мы с разницей в полтакта, как плохо сыгранный дуэт.

— Тогда за работу. Скоро начнётся.

Канал погас.

Секунды три на мостике «2525» стояла уважительная тишина, потом из-за края обзора выехал Аякс вместе с креслом.

— Поздравляю с назначением, господин тыловой адмирал, — произнёс он с чувством. — Разрешите узнать: штабу тылового адмирала положен старший помощник? Я бы подал рапорт о переводе.

— Штабу тылового адмирала положен трибунал, Аякс. За шуточки и неуместные вопросы.

— Понял. Снимаю кандидатуру.

У поста связи лейтенант Завадовская улыбалась в пульт — тщательно, по-служебному, одними глазами. Вахта ожила, задвигалась, вернулась к делам, и по этой перемене я понял, что люди последние минуты сидели не дыша: ждали, что командира разжалуют прямо при них. Вместо разжалования командир получил повышение, не предусмотренное ни одним уставом. Жить можно.

Я развернул карту на весь главный экран.

За кромкой планеты, над её тёмной, не тронутой рассветом стороной, строилась моя линия. Крепости расходились по расчётным точкам; буксиры, закончив работу, отваливали в сторону. С такого расстояния крепости выглядели безобидно, как канцелярские кнопки, рассыпанные по чёрному сукну; вблизи каждая из них была способна прибить к этому сукну любой вымпел Суровцева. Я очень надеялся, что проверять это не придётся. Надеяться и рассчитывать — разные ремёсла; рассчитывал я на другое.

Тыловой адмирал — так тыловой адмирал. Название выветрится, обида рассосётся, Настасья Николаевна отсмеётся и вернётся к своим расчётам. А государь сегодня впервые на моей памяти пошутил вслух — и шутка сработала лучше любого приказа.

Пятьдесят фортов остались за мной.

Глава 8

— Сураж-4 и прилегающий сектор на тактическую карту, — приказал я, возвращаясь в кресло. — Полную картину, со всеми отметками. И вычистите с неё всё, что не движется: любоваться будем после боя.

Сфера развернулась во весь масштаб. Сураж-4 занял её середину — аккуратный, безмятежный, похожий на глобус из кабинета географии, которому никто не объяснил, что вокруг него собираются воевать. По тёмную сторону планеты зажглись метки моей полусотни, по светлую — метки эскадры Зиминой, готовившейся к официальной части приёма. А с внешнего края сектора к планете по-прежнему тянулись три серых рукава.

На тактической карте «туман войны» выглядит оскорбительно скромно: