Адмирал Империи – 67 - Дмитрий Николаевич Коровников

Последнюю мысль Настасья Николаевна признала слишком афористичной для рабочего настроения и стёрла.

Экран ожил на двадцать шестой секунде.

На Зимину смотрел капитан второго ранга Аякс Пападакис — маленький, кругленький, добросовестный настолько, насколько это возможно для человека, которому только что приказали врать. Глазки у него метались с такой скоростью, что по ним можно было бы калибровать маневровые двигатели.

— Госпожа командующая! Какая… честь. — Пападакис незаметно, как ему казалось, вытер ладони о китель. — Контр-адмирала Василькова в рубке нет. Он… — капитан явно перебирал заготовки и выбрал худшую из всех: — Он в багажном отделении.

— Собирает свои вещички? — осведомилась Зимина.

— Никак нет! То есть… я не могу знать, что именно он там… с багажом…

— Капитан. — Она чуть наклонилась к экрану, и Пападакис уменьшился прямо на глазах, хотя, казалось бы, куда уже. — Слушайте внимательно, повторять не стану. Вы немедленно соединяете меня с контр-адмиралом. Вызов — ему на идентификационный браслет, он у него на левом запястье, не ошибётесь. Дело касается обороны планеты, время поджимает. Если вы промедлите или сделаете вид, что связь испортилась, я вас расстреляю. Лично. Как исполняющая обязанности командующей право на это у меня есть, а настроение — тем более.

Аякс Пападакис не был трусом: трусы в этой войне не доживают до командования крейсером. Но между абстрактной вражеской эскадрой и конкретной миниатюрной брюнеткой, пообещавшей расстрел, он сделал выбор мгновенно и безошибочно. Взгляд его скользнул влево — коротко, виновато, одним глазом, — и этим единственным взглядом капитан сдал командира, себя и всю вахту.

— Александр Иванович, — жалобно сказал он куда-то за край кадра, — я расстрелянным быть не хочу.

Секунды полторы ничего не происходило. Потом слева, скрипнув креслом, в кадр вдвинулся контр-адмирал Васильков — я, как оказалось, всё это время сидел рядом, аккуратно вне объектива. Вид у меня был сконфуженный ровно настолько, насколько бывает сконфужен фокусник, у которого ассистент с перепугу показал залу второе дно шляпы.

— Настасья Николаевна, — поздоровался я так светло, словно они не виделись неделю и не ссорились два часа. — Рад вас видеть.

— Форты, — сказала Зимина. — Верните форты.

— Какие именно?

— Александр Иванович.

— Эти форты я забрал по праву, — сказал я уже серьёзнее.

— По праву сильного или по праву самого наглого?

— По праву полученного разрешения. Император дал мне добро. Часть резерва встанет с той стороны планеты и прикроет два самых опасных направления — те, из-за которых меня час назад чуть не подняли на смех.

— Император. Дал вам. Добро. — Зимина разобрала фразу на части, как разбирают оружие: медленно и не глядя. — Когда, позвольте узнать? Государь покинул мой мостик вместе с вами и с тех пор из апартаментов не выходил.

— В коридоре и дал. Когда мы вышли после совещания. Разговор был короткий, но содержательный.

Она вгляделась в моё лицо. Врать я умел — этому искусству меня учили люди с фантазией. Но был у меня один недостаток, за который Настасья Николаевна, похоже, меня и полюбила: глаза. Глаза жили отдельно от текста. Сейчас в них не было ни раскаяния, ни азарта пойманного шкодника — в них стояло спокойное, глухое упрямство человека, который сказал правду, но не всю, и добирать остаток не собирается.

— Хорошо, — кивнула Зимина, и слово упало, как крышка люка. — Сейчас я иду к государю. И если выяснится, что вы соврали, то к стенке вместо капитана Пападакиса — который, замечу, уже пошёл на сделку с совестью и следствием, — встанете вы. Расстрельную команды обещаю подобрать достойную.

Она ударила ладонью по клавише, оборвав связь на середине моего вдоха, и вскочила с кресла раньше, чем погас экран. Вахта на мостике синхронно уткнулась в пульты: смотреть вслед командующей, идущей такой походкой, не решился никто.

У самого выхода Настасья Зимина всё-таки скосила глаза на тактическую карту. Красная гроздь кораблей противника у края проекции больше не помещалась под ноготь — она набухла и медленно вытягивалась в боевой порядок, обстоятельно, будто зная, что прогонять её отсюда некому. А в нижнем углу, над росписью о готовности, ровно и бесстрастно, как метроном, отщёлкивал цифры таймер до первого огневого контакта.

Сорок четыре минуты.

Глава 6

Кулаки пришлось разжимать усилием воли, по одному пальцу, как разгибают заклинившую скобу. Настасья Зимина обнаружила это уже за дверями мостика и разозлилась заново: мало того что этот человек украл у неё сотню фортов за час до сражения, он ещё и заставил её маршировать по собственному линкору со сжатыми кулаками и губами, на виду у встречных вахтенных.

Ненавидела она Василькова в эту минуту совершенно искренне. Беда заключалась в другом: любила тоже искренне, и одно чувство подогревало другое, как подогревают друг друга два двигателя на общей раме. Любой другой офицер за подобный фокус был бы уже арестован, разжалован и морально уничтожен, причём порядок процедур она выбрала бы под настроение. Но Васильков не был любым другим офицером, и в этом состояла главная несправедливость её жизни: его хотелось одновременно представить к ордену и поставить к стенке за одно и то же деяние. С этим раздвоением Настасья Николаевна существовала не первый месяц, да что уж там — с первого курса Нахимовского — как живут с хронической болезнью: вылечить нельзя, нужно не расчёсывать. Сегодня расчесалось.

Оставался третейский судья. Единственный человек в эскадре, да и во всей Империи, чьё слово имело над контр-адмиралом Васильковым действительную власть. По дороге Зимина собирала доклад: коротко, по существу, без прилагательных. Прилагательные всё равно рвались наружу, и все — из того словаря, которым она при подчинённых не пользовалась.

Идти к правосудию было довольно близко. К судье полагается добираться долго: через весь город, под дождём, успевая остыть, отрепетировать речь и вычеркнуть из неё всё, что потом стыдно вспоминать. Ей достались сто тридцать метров. Личные апартаменты государя помещались на той же верхней палубе, в жилом модуле сразу за командным отсеком. Сто тридцать метров и два поворота. На первом она ненавидела Василькова целиком и с удовольствием. На втором — уже с оговорками, и оговорки злили девушку сильнее самой кражи.

В жилом модуле война заканчивалась. Переборки прятались под тёплыми деревянными панелями, светильники давали ровный вечерний свет, ковровая дорожка съедала шаги так добросовестно, что собственная походка казалась Зиминой чужой. Маленький музей мирной жизни, который линкор возил с собой, — надо полагать, чтобы экипаж не забывал, что именно защищает.

У дверей апартаментов стояли эти… Алексы.

Две фигуры ростом