Адмирал Империи – 67 - Дмитрий Николаевич Коровников

В рубке кто-то переступил с ноги на ногу.

— Чушь, — сказала Зимина.

Сказано это было без злости, что хуже злости. Так отвечают на вопрос, который уже слышали от нижних чинов и успели устать отвечать.

— Простите, Настасья Николаевна, — удивлённо посмотрел на неё, государь.

— Прости, ваше величество, — Она встала так, чтобы карта оказалась между нами, и я оценил постановку. — Корабли вице-адмирала Суровцева были обнаружены нашими разведзондами при входе в систему. Обнаружены, сопровождены и пересчитаны. Сто четыре единицы. Ровно столько, сколько вы сейчас видите на карте. Не считали дважды только ленивые, а у меня в штабе ленивых нет.

— Я не оспариваю счёт, — попытался я вмешаться.

— Вы оспариваете вывод, что ещё смешнее. — Она снова повернулась к императору, и голос её стал ровнее и суше, как всегда, когда она объясняла очевидное человеку, имеющему право очевидного не знать. — Ваше величество, зонды выпускают далеко вперёд по курсу. У них своя программа и своя дурная настойчивость. Корабль, который их выпустил, может тысячу раз сменить направление, а зонд пойдёт, куда послали, потому что думать он не умеет и не должен. Их попросту не успели подобрать. И подберут после.

— После чего?

— После того, как противник возьмёт планету.

Мальчик услышал это первым из всех присутствующих — в том смысле, в каком дети слышат взрослую речь: целиком, без служебных смягчений. Пальцы его на секунду прижались к краю стола, и карта под ними чуть дрогнула, потеряв одну метку и тут же вернув её обратно.

— Договаривайте, — сказал он.

— Валериан Николаевич не собирается здесь погибать, он собирается здесь распоряжаться. Его зонды придут к Суражу, лягут в дрейф, и он поднимет их на борт, как поднимают снасти. Так бывало десятки раз, и ни разу в этом не было злого умысла. Только неаккуратность.

Гревс шевельнул плечом.

— Правда ваша, — сказал он. — У меня на кораблях дивизии зонды однажды шли за уходящей эскадрой двое суток. Мы их потом собирали тральщиком, как грибы. Смеху было.

— И у меня было, — нехотя признал Пегов, для которого согласие с кем бы то ни было равнялось лёгкой контузии. — Только без смеха.

Вот так, за полторы минуты и три вежливые реплики, моё возражение перестало быть возражением и стало анекдотом из космофлотской жизни.

Я знаю это ощущение. Оно приходит на совещаниях, когда понимаешь, что все в комнате уже приняли решение и теперь помогают тебе выйти из положения с достоинством. Достоинство в такие минуты предлагают настойчиво, почти как стул пожилому человеку, и отказаться неловко.

Я отказался.

Отказ в таких комнатах выглядит не как бунт, а как неловкость. Человек продолжает говорить после того, как все перешли к следующему вопросу, и голос его начинает звучать громче, чем ему хотелось бы.

Сейчас всё было хуже. Сейчас рядом стояла женщина, которая знала меня достаточно близко, чтобы безошибочно определять, когда я говорю от убеждённости, а когда — от упрямства, и которая выбрала сегодня второе. Самое обидное заключалось в том, что её план был хорош. Он был хорош так, как бывает хорошо сшитое платье: всё сходится, ничего не торчит, и только портной знает, что шов держится на честном слове.

Пока я собирался с доводами, на дальнем краю карты медленно ползла подкова наших крепостей, обрастая мелкими отметками буксиров, катеров и ремонтных ботов. Каждая такая отметка означала живых людей, которые в эту секунду ругались на тесноту и верили, что у начальства всё продумано до последней мелочи. Эта их вера всегда казалась мне самой тяжёлой частью службы. Она не требует ответа, она просто есть, и ею нельзя распоряжаться так же легко, как распоряжаются топливом или боекомплектом.

— Ваше величество, разрешите вопрос не по плану обороны, а по докладу разведки. Я читал его по дороге сюда. Вход эскадры в систему был обнаружен на удалении около ста сорока миллионов километров от планеты.

— Именно так, — подтвердила Настасья Николаевна.

— Обнаружен случайно. Там оказалась наша беспилотная станция наблюдения, которую по всем бумагам сняли с дежурства ещё в прошлом квартале. На самом деле её забыли снять. Мы узнали о выходе противника из подпространства благодаря чужой халатности.

Государь не отвёл глаз. У этого мальчика есть привычка, которая мне в нём нравится больше прочих: когда ему говорят неприятное, он не начинает смотреть в сторону.

— Продолжайте.

— Из подпространства выходят там, где удобно, а удобно — это ближе к цели. Валериан Николаевич вышел так далеко, как только можно было выйти, оставаясь в системе. Это стоило ему целого перехода и всей внезапности, ради которой такие прыжки и затеваются. Я не понимаю, зачем платить за то, чем не собираешься пользоваться. Если только ты не заплатил за другое.

— За что?

— За темноту, ваше величество. Он вошёл там, где его никто не должен был увидеть. И если один заход в этой части системы состоялся, ничто не мешало состояться второму.

Когда я был моложе и глупее, меня учили, что разведка даёт командиру картину мира. На самом деле она даёт картину того, на что хватило приборов, времени и человеческой внимательности. Остальное командир дорисовывает сам, из собственных надежд, а надежды рисуют аккуратно и всегда в нашу пользу.

— Вы хотите сказать, что в них кто-то есть, — произнесла Зимина тем тоном, каким взрослые повторяют чужую мысль, чтобы она стала смешной без всяких комментариев.

— Я хочу сказать, что в трёх местах системы у нас выколоты глаза, и эти три места движутся к единственной точке, которую нам запрещено отдавать врагу.

Она имела право ответить, что разведка отработала честно, и воспользовалась им вполне. На меня выложили всю цепочку от момента обнаружения до текущего сопровождения, с номерами докладов и фамилиями офицеров, ведших счёт. Говорила она безупречно. Если бы моя тревога была бумагой, от неё осталась бы аккуратная стопка пепла.

Беда в том, что всё это было правдой. Корабли действительно посчитаны. Зонды действительно порой бросают. А у моей тревоги не было ни номера, ни фамилии, ни подписи.

— У страха глаза велики, Александр Иванович, — махнул рукой Яков Гревс без всякой недоброжелательности, что делало слова особенно обидными. — Тебе в каждом шорохе чудится притаившийся враг. Посуди сам. Противник по итогам последних сражений потерял больше нашего. Свободных вымпелов у него просто нет. Османы и форты остались у Новой Москвы-3, при флагмане первого министра.

Есть особенность у людей в больших чинах: когда возразить по существу нечем,