Адмирал Империи – 67 - Дмитрий Николаевич Коровников

— Кто управляет огнём первой линии?

— Коменданты по своим секторам, целеуказание общее, с моего флагмана. Иначе каждый начнёт стрелять в своё удовольствие, и вместо стены у нас окажется россыпь отдельных крепостей, каждая со своим мнением о войне.

— Разумно, — сказал вице-адмирал Гревс.

Ответ Зиминой был хорош. Вообще, план был настолько хорош, что мне сделалось окончательно не по себе. Замысел, в котором нет уязвимых мест при изложении, обычно имеет ровно одно, и находится оно не в изложении, а в противнике, который этого изложения не слышал и ничего нам не обещал.

— План идеален, — сказал государь, — если противник не разделит силы.

Мальчик сказал это без торжества, просто потому, что увидел. Я отметил себе, что его учили не только кланяться.

— Если вице-адмирал Суровцев захочет поиграть в маневренный бой, его огневая и пробивная мощь сильно упадёт, — ответила Зимина практически мгновенно. — Малые группы смогут выйти нам во фланги, для этого у меня есть корабли и вторая линия, которую можно разделить и развернуть в любом направлении. Дробление — его проигрыш, а он далеко не дурак.

Настасья Николаевна ещё раз провела ладонью, и вторая линия распалась на три группы, разошлась по направлениям и собралась снова. Показывала она уже не столько нам, сколько себе.

— Значит?

— Значит, единственный его шанс — общий навал с одного направления. Клин. Или несколько клиньев рядом. Только так остаётся надежда пробить и выйти нам в тыл. Он проделал это несколько дней назад и запомнил, что это работает. Люди повторяют то, что у них однажды вышло.

— Повторяют, — согласился Арсений Павлович. — Особенно если вышло красиво.

Вот тут чайник у меня в голове и закипел.

Мы с Валерианом четыре года спали в одном кубрике и списывали друг у друга навигацию. За эти годы я выяснил о нём немного, но одну вещь выучил твёрдо: повтор для него — не ошибка, а бедность. Его можно упрекнуть в чём угодно, вплоть до готовности подписаться под чужой подлостью. Только не в том, что он дважды играет одну партию одними фигурами. Всю дорогу сюда он петлял, распадался на группы и гасил за собой наблюдение, а последние часы идёт так открыто, что его ордер можно пересказывать по памяти. Человек не меняет манеру перед самым важным делом в своей жизни без причины. Он меняет её, когда хочет, чтобы на него смотрели именно так, как он выглядит.

Император между тем обводил глазами стол.

— Яков Степанович, у вас есть возражения?

— Нет, ваше величество. План рабочий. Впервые за месяц мы сильнее противника там, где стоим.

— Арсений Павлович?

Пегов помолчал столько, сколько требовалось, чтобы все поняли, какого труда ему это стоит.

— Возражений нет, — сказал он таким тоном, будто возражал. — При условии, что коменданты успеют развернуться. Я видел, как они работают. Неторопливые люди.

— Сегодня они торопились, — заметил я. — Почти всю дорогу.

На этом совещание могло бы закончиться, и в отсеке стояло то редкое настроение, когда людям, постоянно отступавшим, наконец показали план, по которому они побеждают. Отнимать такой план — примерно то же, что выключить музыку на середине танца. Вахтенные за постами уже сидели чуть свободнее, чем полчаса назад, и это было хуже всего: когда начинает расслабляться вахта, значит, решение уже считается принятым.

— Значит, утверждаем, — подвёл государь и повернулся ко мне, потому что я был единственным, кто ещё не сказал ни слова по существу. — Александр Иванович, вы согласны?

Вот за это я и не люблю совещания.

Зимина смотрела на меня через светящуюся пыль своей обороны спокойно и даже, пожалуй, с оттенком тепла. В её мире я был человеком, который притащил ей стену из фортов и теперь обязан порадоваться тому, как её расставили. Можно было согласиться. Можно было согласиться красиво, с оговоркой, отложив сомнения на час и высказав их потом ей одной, где-нибудь в коридоре, где сомнения никого не ранят. Через час выставленные форты уже не переставишь.

Надо отдать мне должное: я держался целую секунду.

Потом я покачал головой.

— Нет, ваше величество. В таком виде — нет. Нужны изменения.

Кто-то у ближнего поста очень аккуратно переложил планшет с одного края пульта на другой. Гревс перестал кивать. Пегов впервые приобрёл вид человека, которому наконец стало интересно жить.

Глаза Настасьи Николаевны широко раскрылись.

Потом медленно сузились…

Глава 4

Хмурый взгляд, которым меня наградили через светящуюся карту, я принял молча и почти с благодарностью, как принимают счёт за ремонт собственной машины: неприятно, зато с расшифровкой по пунктам.

Есть отдельная наука о том, как смотрит на вас женщина, которая когда-то была вами увлечена. Взгляд меняется не сразу и не резко, а по ступеням, и каждую ступень чувствуешь спиной. Сначала в нём тепло. Потом любопытство. Потом терпение, а терпение — это уже приговор с отсрочкой исполнения. Сегодня, за два часа, я одолел ступени три, и последняя выглядела как площадка перед подвалом.

— Какие изменения, Александр Иванович? — спросил государь.

— Прежде чем отвечу, ваше величество, прошу вывести на стол слой радиоэлектронных помех.

Оператор тактического поста посмотрел на императора, император кивнул, и карта над столом сменила настроение.

Она стала грязной.

До этого над голубым шаром висело нечто нарядное: чистые метки, аккуратные векторы, вежливые цифры дистанций, вся та штабная каллиграфия, за которую в академиях ставят высшие баллы. Теперь поверх неё проступили три мутных рукава, тягучих и неопрятных, будто кто-то провёл по стеклу мокрой тряпкой и не потрудился протереть насухо. Рукава тянулись к Суражу-4 с трёх сторон, не пересекаясь и не сливаясь, и внутри них не было ровным счётом ничего. Ни отметок. Ни эха. Ни даже честной пустоты, которую сканеры умеют показывать пустотой.

— Туман, — сказал Пегов тем тоном, каким пожилые люди говорят о погоде, испортившей им поясницу.

— «Туман войны», Арсений Павлович. И он движется.

— Он всегда движется.

— К планете. С трёх направлений. Причём с тех самых, откуда несколько часов назад шли три разделённые группы вице-адмирала Суровцева.

Я провёл пальцем по ближнему рукаву, и голограмма покорно расступилась, показав его в разрезе: длинная кишка помех, тысячи километров выброшенной вперёд слепоты, ползущая к нам с упрямством неодушевлённых предметов.

— Группы соединились, — продолжил я. — Как только их разведчики увидели наши форты, противник собрал кулак и пошёл одним ордером. Разумно. Я бы сделал так же. Но зонды остались там, где были, и продолжают идти прежним курсом. Продолжая пробивать коридоры,