Адмирал Империи – 67 - Дмитрий Николаевич Коровников

— Госпожа контр-адмирал, комендант резервной группировки по вашему прика…

— Вижу, — перебила Зимина. — Комендант, противник в часе лёта. Первая линия практически готова. Ваша не сомкнута. Вместо второго эшелона я наблюдаю на карте решето. Объяснитесь.

Комендант сглотнул. По тому, как он это сделал, Настасья Николаевна поняла: объяснение у него есть, оно готово давно, и он сам его боится.

— Моей вины здесь нет. Линию невозможно собрать. Мне банально не хватает фортов.

— То есть как — не хватает? — Голос Зиминой стал очень ровным. Те, кто служил с ней давно, знали: ровный тон контр-адмирала означает примерно то же, что у других людей — выхваченный из кобуры пистолет. — По росписи у вас двести единиц. Треть всего, что пришло к планете. Где остальные, комендант?

— Я никуда их не девал. Их… увели.

Слово было настолько нелепое, что Зимина не сразу сообразила, что с ним делать. Уводят лошадей, ну, либо чужих мужей. Боевые форты не уводят — их даже сдвинуть с места целая история.

Она бросила пальцы на сенсор и рывком увеличила масштаб.

И увидела.

От рыхлого облака резерва, огибая планету по пологой дуге, тянулась цепочка отметок. Буксиры. Каждый — с крепостью на тросах. Цепочка уходила за геоид, на другую сторону планеты.

— Кто, — сказала Зимина. Вопросительный знак она где-то уронила по дороге.

Комендант вытянулся так, что в кадре стал виден потолок его рубки.

— Контр-адмирал Васильков. Обратился лично, забрал половину моих фортов и приказал молчать: разрешение, сказал, получено от самого государя императора. Посудите сами: с одной стороны — ваш официальный приказ, с другой — слово боевого адмирала, который ссылается на его величество. Я комендант крепостей, а не их хозяин. Я рассудил, что наверху виднее.

— Наверху, — повторила Зимина.

Внутри неё медленно поднималось чувство, которому она за всю службу так и не подобрала уставного названия. Даже не гнев — гнев она расходовала экономно, как боезапас. Это было изумление такой чистоты, что им хотелось поделиться с потомками. Император не мог дать подобного разрешения. Ведь государь при ней утвердил план, в котором каждая крепость была расписана, а мальчик относился к утверждённым планам серьёзнее иных взрослых. Значит, разрешения не было. Значит, было то, что в рапортах называют самоуправством, в кают-компаниях — самодурством, а в её личном словаре — словом, которое она при подчинённых не произносила.

— Комендант. Всё, что у вас осталось, — на позиции согласно росписи. Дыры затягивайте уплотнением центра. Исполняйте.

— Есть. — Комендант помялся и закончил с отчаянной решимостью человека, которому нечего терять: — Если крепости вернут, я успею. Мне бы только знать, кого слушать.

— Меня, — сказала Зимина и смахнула его с экрана.

Наказывать коменданта она не собиралась. Устные приказы со ссылкой на государя ходят по воюющей эскадре, как фальшивые ассигнации по ярмарке: принимают их вовсе не по наивности — просто проверять дороже. Обиднее всего было другое: схема сработала благодаря её собственному порядку. Украсть сотню крепостей можно только там, где есть роспись, график и уверенность, что сосед делает своё дело. Васильков обокрал не коменданта и даже не её — он обокрал уверенность, единственную валюту, которой в обороне расплачиваются по-крупному.

И ещё одно она отметила — холодно, отдельным пунктом. Взял он только из резерва; первую линию, ту, что примет удар, не тронул. Действовал без злости и горячки, по расчёту — как человек, который у себя в голове давно всё оформил. В его вселенной это была не кража, а поправка к плану. Легче от этого не становилось: поправки к планам вносят на совещаниях, а не под покровом чужой занятости.

— Оператор. Запросите крейсер «2525».

«2525» не отвечал.

Первую минуту это ещё можно было списывать на занятость канала. Вторую — на нерасторопность вахтенного связиста. К исходу третьей Настасья Николаевна перестала себя обманывать: на крейсере прекрасно видели вызов флагмана и совершенно сознательно его не замечали. Этот наглец Васильков тянул время. Каждая минута молчания означала ещё сотни километров, на которые буксиры утаскивали его добычу за планету — поближе к тем самым мутным рукавам, которых, кроме него, не боялся никто. Он не смирился и не успокоился. Он просто вышел с совещания, спустился в ангар и отправился перекрывать свои «опасные направления» явочным порядком.

— Канал в открытый эфир, — приказала Зимина. — Без шифрования. Пусть слушает весь крейсер.

Оператор замешкался на полсекунды — командующие нечасто ругаются открытым текстом при обеих вахтах сразу, но служба взяла своё:

— Есть открытый эфир.

— Крейсер «2525», говорит контр-адмирал Зимина, исполняющая обязанности командующей объединённой эскадрой его величества. Я знаю, что вы меня слышите. Вся ваша вахта сейчас очень старательно смотрит куда угодно, кроме панели связи, и мне искренне жаль этих славных людей. Объясняю один раз. — За её спиной на мостике стало так тихо, что она услышала собственное дыхание: линкор внимал. — Если через тридцать секунд ваш командир не появится на экране, я иду к императору.

Идти тут было недалеко: его величество из апартаментов на линкоре не выходил, спускаться на планету не пожелал, а Таисии Константиновны, единственного человека, способного ему что-либо запретить, на борту не оказалось.

— Время пошло.

Тридцать секунд ожидания она провела с пользой: разложила собственную злость по полочкам. Привычка была старая, ещё с гардемаринских времён, и выручала надёжнее дыхательной гимнастики.

Полочка первая: у неё увели крепости за час до боя. Это даже не злость — арифметика. План обороны считался от плотности огня, плотность — от количества стволов, и тот, кто утащил их за геоид, украл не железо. Он украл проценты вероятности победы.

Полочка вторая: увёл именно Василькова. Человек, с которым она поссорилась и которому за это уже прилетело при всех. Теперь любое её действие против него будет выглядеть продолжением ссоры, и весь штаб, весь космофлот, до последнего кока, станет читать служебный конфликт за семейную сцену. Вот этого она простить не могла: он отнял у неё не только форты, но и право честно на него сердиться.

Полочка третья, самая нижняя и самая неприятная. Где-то на дне, под первыми двумя, копошилось холодное, как забортная температура, сомнение: а вдруг он прав? Васильков уже бывал прав — в ситуациях, когда правым быть не полагалось ни по каким документам. Это давно перестало быть милой особенностью и превратилось в дурную привычку вселенной. Но даже если там, за планетой, в «тумане войны» действительно кто-то ждёт — умение оказаться правым не выдаётся в комплекте с разрешением красть крепости. Оборона не конкурс пророчеств. Оборона