Адмирал Империи – 67 - Дмитрий Николаевич Коровников

Я отогнал это ощущение единственным доступным военному человеку способом — работой.

— Анфиса Сергеевна, узлы перехвата на карту. Крупно.

Карта прыгнула масштабом. Две расчётные точки висели точно на осевых линиях рукавов — там, где серые полосы, продолжи они движение, упрутся в заслон всей своей невидимой начинкой. Я вёл пальцем по дугам маршрутов, проверяя каждую: ширина фронта постановки перекрывала рукав с запасом по краям, дистанция позволяла крепостям работать всем бортом, а планета оставалась за спиной заслона — как и положено тому, ради чего заслоны вообще выставляют.

— Капитан Пападакис, найдите изъян, — предложил я. — Официально разрешаю.

Айк, стоявший за креслом с заложенными за спину руками, наклонился к сфере.

— Изъян один, — сказал он после паузы. — Если в рукавах пусто, вы будете глупо выглядеть.

— Переживу. Глупо выглядеть — самая дешёвая из военных потерь.

— А если там не пусто, но много?

— Тогда глупо выглядеть будет кто-то другой.

Пападакис хмыкнул и выпрямился. Его маленькие глазки, я заметил, смотрели на рукава с тем интересом, с каким охотник смотрит на дичь.

В рубке тем временем установилась особенная тишина — рабочая, из тех, что не требует команды «разговоры прекратить». Операторы переговаривались вполголоса, дежурный офицер докладывал курсовые поправки почти шёпотом, и даже вентиляция, казалось, старалась гнать воздух без лишнего шума. Экипаж понял всё без объяснений: если командир двигает крепости поперёк невидимых дорог, значит, по этим дорогам кто-то едет.

Пока сцепки ползли к точкам, я ещё раз, уже без свидетелей, прогнал в голове цепочку рассуждений. Решение принималось в одиночку, без связи и без одобрения сверху, а такие решения полезно проверять на прочность самому — до того, как их проверит противник. Форсаж и сброс. Ломаные-близнецы. Подход, подогнанный под чужое расписание. Ленивый третий, уползающий к гардеробу. Цепочка держалась. Я мысленно извинился перед преподавателями тактики за поделённый надвое заслон — и признал, что на их лекциях про такую ситуацию действительно ничего не говорили.

— Первая группа на точке, — доложила Завадовская. — Начали постановку.

На сфере, поперёк ближнего рукава, метки крепостей стали ложиться одна за другой — ровно и плотно, как патроны в обойму. Когда легла двадцать пятая, вокруг группы проступил бледный контур сомкнутого защитного поля, и внутри контура тесной гроздью прижались метки буксиров. Извозчики остались при каретах.

— Вторая группа на точке, — сказала Завадовская спустя ещё четверть часа. — Постановка завершена. Поле сомкнуто, буксиры внутри. Обе группы докладывают готовность.

— Рукава?

— Курс прежний, господин контр-адмирал. Оба идут точно на заслоны. Пульсация скорости сохраняется. — Она помедлила и добавила: — Третий продолжает удаляться в сторону от планеты. Медленно и с достоинством.

— Пусть удаляется. Ему за это даже спасибо скажем — потом.

Я откинулся в кресле и позволил себе выдох. Один, глубокий, совершенно не по уставу.

— Рано выдыхаете, — заметил Айк, не поворачиваясь от сферы.

— Знаю. Это аванс.

Картина на тактической сфере сложилась наконец в то, что я хотел видеть с самого начала: планета посередине; наша главная эскадра с парадной стороны, где ей вот-вот предстояло встречать гостей официальных; а с чёрного хода, поперёк двух серых дорог, встали два заслона по двадцать пять крепостей каждый, с извозчиками при каретах и сомкнутыми куполами полей, так что между заслонами и рукавами не оставалось уже ничего, кроме пустоты и времени, которое таяло с каждой отметкой хронометра.

Расчёт был простой. Если скорость тумана не врала — а до сих пор она врала только о причинах, но не о цифрах, — головной рукав встречался с первой группой примерно через минут десять.

Пусть стучат.

Глава 9

На мостике линкора «Елизавета Первая» война выглядела нарядно. Огромный боевой экран занимал всю переднюю переборку, освещение было притушено до парадного полумрака, и офицеры двигались и докладывали с той особой выправкой, которая появляется у людей, знающих, что на них смотрит император. Император действительно смотрел — из кресла справа от командующей, и смотрел, надо признать, на всех сразу.

Контр-адмирал Зимина стояла перед экраном, сцепив руки за спиной.

Противник того стоил. Сто четыре вымпела вице-адмирала Суровцева висели в двухстах сорока тысячах от первой «линии» — походный ордер, ровные кильватерные колонны, строгие интервалы. Главный калибр крепостей, как и кораблей, доставал на двести тысяч, и обе стороны знали эту цифру наизусть, поэтому лишние сорок тысяч читались легко, как заголовок: мы пришли, мы никуда не торопимся, любуйтесь. Суровцев остановил флот с точностью ювелира — на границе, за которой вежливость заканчивается и начинается баллистика.

— Дистанция двести сорок, стабильно, — доложил старший артиллерийский офицер линкора, обладатель голоса диктора и лица человека, которому этот голос давно надоел. — Не приближаются.

— Вижу, — сказала Зимина. — Стоят и позируют. Запишите в журнал: противник прибыл и произвёл на нас впечатление. Пусть у историков будет всё необходимое.

Арифметика её спокойствия пересчитывалась в уме за секунду и от каждого пересчёта делалась только приятнее. На каждый вымпел противника первая «линия» отвечала четырьмя крепостями — четыре к одному, соотношение, при котором в академии меняют условие задачи, потому что решать такую скучно. За спиной первой «линии» стояла вторая, сто пятьдесят единиц. Полторы сотни, а не две, поскольку полусотню выпросил себе капризный тыловой адмирал, — но и полутора сотен крепостей хватало с избытком, чтобы никакой ловкач не проскочил первой «линии» за спину и не устроил там себе праздник.

Император войну переносил серьёзнее всех присутствующих. Восьмилетний государь держался на мостике с достоинством человека, которому объяснили, что при подданных бояться нельзя, и который принял это к исполнению буквально: за это время он ни разу не спросил, когда всё начнётся, не попросил ничего, кроме воды, и не отвлёкся от тактической карты. На коленях у него лежал планшет с её уменьшенным дублем, и государь время от времени сверял большую карту с маленькой — так, словно проверял, не сговорились ли они между собой что-нибудь от него скрыть.

— Госпожа контр-адмирал, — спросил он, не отрываясь от планшета, — почему они остановились?

— Потому что идти им некуда, государь. Впереди у них двести тысяч очень неуютного пространства.

Император кивнул с видом человека, занёсшего ответ в память до выяснения обстоятельств.

Следующие полчаса прошли в занятии, которое уставы называют наблюдением за противником, а личный состав — ожиданием. Коменданты первой «линии» докладывали готовность каждые десять минут, и доклады совпадали слово в слово, что в военном деле считается высшей формой поэзии. Вторая «линия» подтверждала позиции