Адмирал Империи – 67 - Дмитрий Николаевич Коровников

— А как поступили бы вы?

— Шла бы одним большим, — ответила Настасья Николаевна, не задумываясь. — Если уж подставляться под крепостной калибр, то так, чтобы поле дожило до конца дистанции. Но господин вице-адмирал моих советов не спрашивает. Сегодня это его главная ошибка.

Объяснять мальчику нравилось ей самой — это Настасья Николаевна признавала неохотно и исключительно про себя. Слушатель попался редкий: из тех, кто запоминает с первого раза, а переспрашивает только по существу.

Доклад с поста слежения пришёл раньше, чем император успел задать следующий вопрос: «конусы» вышли на линию атаки, головные корабли пересекли отметку двести тысяч километров.

Дальняя граница огня. С этого рубежа стационарные орудия крепостей уже доставали до целей — в том смысле, в каком рука достаёт до верхней полки: дотянуться можно, взять нечего. Плазменный заряд приходит на такую дистанцию уставшим: мощность падает до неприличного, процент попаданий — до смешного, и такой стрельбой достигаются ровно два результата: погреть противнику энергополя и порадовать собственных интендантов расходом боезапаса. Зимина не собиралась делать ни того ни другого.

Бить она собиралась со ста тысяч и ближе. Из всех четырёхсот стволов. Разом. Когда каждый заряд будет злым, а каждое попадание — обычным делом.

— Первая группа крепостей к бою готова, цели распределены, — пошли доклады старших групп, ровные, как метроном. — Вторая группа готова. Третья готова, коменданты запрашивают разрешение открыть огонь по вхождении противника в дальнюю зону.

— Не разрешаю, — отрезала контр-адмирал Зимина. — Передать по «линиям»: огонь только по общей команде с флагмана. Канонирам — держать сопровождение целей и не дёргаться.

А потом «конусы» начали разгон, и стало понятно, что Суровцев тоже умеет считать.

Прогулочным шагом под крепостной калибр не ходят. Опасный участок — от двухсот тысяч до нуля — противник намеревался проскочить на ускорении, сжав время под огнём до минимума, а дальше начиналась знакомая музыка: раздвинуть строй, расколоть его на очаги и зайти крепостям за спину. Свою партию в этой музыке Зимина однажды уже слышала и запомнила наизусть. Повторного исполнения она не заказывала.

В нос каждого «клина» противник выставил самое тяжёлое, что у него было. Дредноуты шли первыми — громадины со слоновьими энергополями, линкоры, чья работа почётна и незатейлива: принять в себя первый залп, второй, третий и умирать настолько медленно, чтобы за их широкими спинами успели доехать до цели все остальные. Лёгкие вымпелы жались за ними, как пехота за танком. Строй был плотным до дерзости: за такие интервалы в академии снижают оценку, но здесь они работали на общую защиту — корабли делились друг с другом полями, сшивая их в единый купол над каждым «конусом».

— Плотно идут, — сказал артиллерийский офицер «Елизаветы». — Красиво идут, госпожа контр-адмирал.

— На разборе полётов скажете «красиво», — отозвалась Зимина. — Дистанция.

— Сто восемьдесят тысяч. Разгон подтверждаю, ускорение растёт.

— Хорошо, — кивнула контр-адмирал, и это «хорошо» относилось не к противнику, а к расписанию: всё происходило именно в те минуты, в которые она это себе запланировала.

Шли фронтально, без затей: центральный «конус» нацелился в середину её построения, два боковых расходились к «флангам». Никакой хитрости в этом не было, и именно это и было хитростью: Суровцев предлагал ей задачу простую и рассчитывал, что она начнёт искать в ней сложную.

Терпение на войне — тот же боезапас. Его тоже можно расстрелять раньше времени.

Доклады пошли гуще.

— Первая группа: цели в захвате, огневые решения по всем секторам есть. Коменданты просят огня.

— Ждать, — сказала Зимина.

— Сто шестьдесят. Вторая группа просит огня: головной дредноут центрального «конуса» входит в зону уверенного поражения. По расчёту.

— По расчёту — не по факту. Ждать.

Она выросла перед главным экраном и неподвижно и смотрела не на сами «конусы», а на цифры при них. Цифры честнее картинок. Сто пятьдесят. Сто сорок пять. Канониры четырёхсот орудий держали пальцы над гашетками, и Зимина чувствовала через десятки тысяч километров, как всем им хочется. Хотеть им было можно. Стрелять — нет.

— Сто сорок, — произнесла она вслух, хотя цифры видели все. Счёт вслух был не докладом, а дисциплиной: пока командующая считает, ни один канонир не выстрелит раньше её голоса.

— Госпожа контр-адмирал, — тихо спросил император, — ведь они выстрелят первыми?

— Выстрелят, государь. Обязательно выстрелят, и раньше нас. Корабельные орудия слабее крепостных, к тому же им нет смысла беречь заряды — будут греть нас с дистанции, прощупывать поля. Пусть греют. Щиты крепостей сильней корабельных.

— Сто тридцать, — голос артиллерийского офицера подрагивал на нижних нотах. — Противник открыл огонь. Попадания по внешним секторам первой «линии»… поля держат, просадка в пределах прогноза.

— Вот и погрелись, — улыбнулась контр-адмирала Зимина. — Ждать.

Слово «ждать» она произнесла за эти минуты столько раз, что оно перестало быть словом и стало инструментом — тяжёлым, тупым и очень надёжным. Мостик замер. Император сидел прямо, положив обе ладони на планшет, словно придерживал его, чтобы не улетел. Вычислитель молча подводил красную черту под сотней тысяч. На «Елизавете» стало слышно то, чего в обычное время не слышат: шорох сервоприводов, чей-то вздох. Четыреста орудий ждали одного короткого слова, и слово это принадлежало ей.

— Сто двадцать. Просадка полей на головных дредноутах противника — семь процентов. Они форсируют, госпожа контр-адмирал, они проскочат…

— Не проскочат. Ждать.

— Сто десять.

Тишина на мостике сделалась такой плотной, что об неё можно было опереться.

— Сто пять.

Зимина набрала воздуха.

— Сто тысяч. Отметка пройдена!

— Огонь!

Глава 11

Четыреста плазменных зарядов сошли с направляющих в одну секунду, и на тактической карте это выглядело буднично: от синей дуги фортов к трём красным клиньям поползла густая россыпь оранжевых точек. В настоящем пространстве, за бронёй и тысячами километров пустоты, это выглядело как конец света местного значения, но контр-адмирал Зимина давно приучила себя доверять карте больше, чем воображению: воображение служит красоте, карта служит делу.

— Залп ушёл штатно, — доложил старший группы канониров. — Перезарядка двадцать одна секунда.

— Второй и все последующие — без команды, — ответила Зимина. — Максимальный темп, огонь по секторам. Работайте.

Слово «ждать» отправилось на склад отработавших инструментов. Его сменило слово «работайте» — той же длины по смыслу и вдвое короче по торжественности.

Противник держал восемнадцать единиц хода. Это был потолок: дальше начинался форсаж, а форсаж на такой дистанции превращал «конус» из боевого порядка в толпу очень быстрых и совершенно независимых друг от друга кораблей. Толпа не умеет держать общее поле, толпа не