Адмирал Империи – 67 - Дмитрий Николаевич Коровников

Кинетической энергии головных кораблей хватало на всё. Магнитные тросы, связывавшие форты в единую сеть, лопались с беззвучной на карте и страшной вживую лёгкостью; несколько фортов сорвало с позиций и отбросило в сторону, как поплавки сорванной снасти. Дредноуты продирались сквозь оборонительный слой, обдирая о форты собственные борта, — на карте вспыхивали отметки столкновений, и это были их столкновения, их вмятины, их сорванные надстройки. Суровцев платил железом за скорость и, судя по всему, считал цену приемлемой. Так платят только за то, что стоит дороже железа. Мысль царапнула Зимину и не успела оформиться: докладов стало слишком много.

— Говорит сто двенадцатый! — прорвался в командный канал хриплый голос коменданта. — Тросы оборваны, нас выбило из ордера! Вращение не гасится, ориентацию не держим!

— Сто двенадцатый, экипажу — в противоперегрузочные капсулы, реактор в холодный режим, — ответила Зимина. — Из зоны огня вы вышли. Вас подберут.

— Есть… — голос коменданта споткнулся. — Госпожа контр-адмирал, они же по нам не стреляли. Они нас просто протаранили и пошли дальше.

Это была вторая странность, и она уже не постучалась в сознание Настасьи Николаевна, а вошла без доклада. Зачем таранить сеть плотным строем, калеча собственные корабли, если можно разойтись по ячейкам и пройти чисто? На это следовало ответить. Но отвечать было некогда: главное свершилось. Все три клина прорвали первую «линию» и вошли в пространство между её линиями — туда, куда она их вела с самого начала. Полей у них не осталось. Голая броня.

Ловушка захлопнулась. Зимина позволила себе один длинный выдох — из тех, что заменяют командующим аплодисменты.

— Фортам второй «линии», а также всем кораблям эскадры, — начала контр-адмирал Зимина, и голос у неё был уже голосом победительницы, — приготовиться. По моей команде — в атаку и прицельный огонь… Не попадите в наших…

— Вы, наверное, хотели сказать — в контратаку? — спросил Иван Константинович.

— Простите, ваше величество? — Зимина нахмурила брови, не понимая, о чём говорит мальчик и почему он выбрал именно эту секунду.

Император не стал объяснять словами. Он показал рукой на карту.

Три клина не разворачивались. Они не рассыпались, не заходили в «затылки» фортам первой «линии», не делали ничего из того, что им полагалось делать по плану… её плану. Прорвав сеть, они снова наращивали ход — ровно, слаженно, всё в тех же плотных порядках — и шли прямо на следующую оборонительную «линию». На её форты. На её корабли. На неё.

Вторая «линия» готовилась расстреливать чужие кормы, а готовиться теперь предстояло ко встречному тарану. Между этими двумя видами готовности лежала пропасть, и пропасть эту противник рассчитывал пройти на скорости.

И странности перестали быть странностями. Ракеты не потрачены, потому что их берегли. Строй не разбит, потому что никто не собирался охотиться на форты с тыла. Торможение было не подготовкой манёвра, а корректировкой перед проходом сквозь сеть. Суровцев с самого начала считал её ловушку и целился сквозь неё — в ту самую вторую «линию», которую она выбрала своим главным сюрпризом.

Настасья Николаевна посмотрела на карту, и карта впервые за этот день посмотрела на неё.

Сражение явно шло не по плану…

Глава 12

Приказ о разгоне Валериан Николаевич отдал с тем удовольствием, с каким возвращают долг человеку, переставшему ждать возврата.

— Машинному отделению — самый полный, — произнёс он, не повышая голоса: на мостике «Новороссийска» его слышали и так. — Эскадре — исполнительный сигнал «Дробить строй». Всем одновременно, по движению флагмана.

Крейсер мягко толкнул его в спину креслом и пошёл набирать ход, а следом начали ломаться и все три «конуса». Не разваливаться — ломаться, по заранее расчерченным швам: линкоры и крейсера расходились веером, эшелоны расползались по высоте и курсам, и там, где только что летели три плотных клина, за считанные мгновения возникла широкая россыпь отдельных кораблей, идущих ко второй «линии» фортов на полном ходу.

Причин у манёвра было две, и Валериан Николаевич ценил в нём именно эту двойственность — как в хорошем штабном документе, где каждая строка отвечает сразу на два вопроса. Первая причина была вынужденной, и её он про себя не любил: общего защитного поля у «конусов» к этому моменту практически не осталось. Всё, что полагалось отдать, было отдано на прорыве, и плотный строй превратился из щита в слабость: форма осталась, содержание из неё вынули. Вторая причина была расчётом, и расчётом любимым, выношенным. «Конус» из тридцати с лишним кораблей — мишень удобная до неприличия: канониру достаточно целить в середину, куда-нибудь да прилетит. Рассыпной строй — мишень скверная, мелкая, дёрганая. А главное, стволы крепостей второй «линии» были заранее и старательно наведены на три большие, понятные, вкусные цели — и целей этих больше не существовало. Каждому артиллерийскому расчёту предстояло теперь бросить готовую наводку, выхватить из сотни мелких отметок свою и заново привести к ней ствол. Секунды. На войне секундами оплачивают всё самое дорогое, и сегодня Суровцев скупал их оптом.

Мостик «Новороссийска» работал в полной тишине — не от страха, а от сосредоточенности. Такую тишину Валериан Николаевич любил больше любой музыки: щелчки тумблеров, короткие полуслова операторов, ровное гудение корабля, идущего на предельной тяге. Люди знали план. Людям не требовалось объяснять, зачем командующий ломает собственный строй под заградительным огнём крепостей: за эту кампанию экипажи успели усвоить, что самые некрасивые манёвры их адмирала оказываются самыми здоровыми для их собственных жизней.

— Форты второй «линии» открыли огонь, — доложил штурман, не отрываясь от пульта. — Огонь… неупорядоченный.

— Прекрасное слово, лейтенант, запомните его, — отозвался Суровцев, разглаживая и без того безупречную манжету. — «Неупорядоченный». Сегодня оно дороже иного ордена.

— Дистанция до второй «линии» сокращается, — продолжил штурман. — Сближение по графику.

— По графику, — повторил Суровцев, словно пробуя слово на зуб. Чужие планы в этом секторе сегодня горели один за другим. Его собственный шёл по графику.

А ещё он чувствовал не по докладам, такое докладам не поручают, а тем особым чутьём, которое не значится ни в одном аттестате, что по ту сторону, на мостике «Елизаветы Первой», сейчас очень неуютно. Контр-адмирал Зимина явно начинала нервничать. Она выстроила ему ловушку в две «линии», она несколько минут расстреливала его «конусы» по всем правилам военной науки, она уже примеряла награду за это сражение себе на парадный китель — и всё это время воевала не с его эскадрой, а с макетом его собственного