Адмирал Империи – 67 - Дмитрий Николаевич Коровников

за пультом, вытягивая из перегруженного эфира голоса тех, кто сбился, и подкладывая их мне на канал по одному. Без неё этот радиокласс на полторы сотни учеников остался бы на второй год.

В окошках кричали, божились, докладывали вперемешку с руганью, и я вёл их сектор за сектором: называл позиции, повторял шаги, возвращал сбившихся к началу списка. Прямой эфир, в котором от дикции ведущего зависит, сколько слушателей доживёт до конца передачи.

И всё-таки они поворачивались. Тяжело, вразнобой, с заминками — но крепостные отметки на сфере одна за другой меняли ориентацию, и стволы нацеливались туда, где за их спинами шла драка. Большинство. Не все, далеко не все — но большинство. Для первого раза, под огнём, без единой репетиции это было не «с горем пополам». Это было чудо казённого образца.

Я разжал пальцы, вцепившиеся в подлокотник, и обнаружил, что всё это время дышал через раз.

Крепости разворачивались.

Глава 14

Эфир ожил, когда его уже перестали ждать.

— Говорит вице-адмирал Суровцев. — Открытый канал донёс голос человека, у которого всё шло по расписанию. — Настасья Николаевна, прошу простить за долгое молчание: был занят. Теперь освободился и весь в вашем распоряжении.

— Я видела, чем вы были заняты, — отозвалась Зимина раньше, чем он успел насладиться эффектом. — Весь сектор видел. Пока вы молчали, я успела посчитать ваши потери. Назвать?

— Назовите, — благодушно разрешил Суровцев. — Люблю, когда мои расходы озвучивает противник. Звучит внушительнее.

— Уже передумала. Вам от собственных цифр недостаточно больно.

На мостике «Елизаветы Первой» никто не обернулся к экрану связи: линкор воевал на дистанции вытянутой руки, и у каждого хватало своей войны. Тактическая карта показывала Зиминой то же самое, что показывала Суровцеву его собственная, — до последней отметки, до последней погасшей точки. Скрывать положение друг от друга им было нечем и незачем.

А положение выглядело так.

Крейсера космофлота первого министра, разгоняясь на коротких отрезках, били бронированными форштевнями в борта императорских кораблей — в голую броню, почти без замаха, — и каждый удар отдавался в корпусах от киля до антенных решёток. Космос хранил вечное беззвучие; внутри кораблей грохот стоял такой, что вахтенные срывали голос на докладах. Палубные плазменные батареи работали с дистанций, на которых промахнуться труднее, чем попасть; броня под их огнём не трескалась — она испарялась, слетая с бортов светящимися лохмотьями. Редкие гиперракеты — у тех, у кого они ещё оставались, дожигали последние трансляторы полей. Охотиться им было почти не на что; они добирали остатки, как подбирают со стола крошки.

Собственных полей здесь уже никто не имел. Защиту кораблей Суровцева сняли крепостные орудия ещё на прорыве, защиту императорской эскадры выжгли его гиперракеты в первые минуты сближения. Два флота сошлись голыми, как дуэлянты, скинувшие камзолы; дальше всё решали сталь, масса и выдержка.

Издалека это сражение могло сойти за штиль: гигантские силуэты сближались долгими минутами, вектора менялись лениво, вспышки выглядели редкими и безобидными. Вблизи штилем не пахло. Тысячи тонн металла разгонялись, промахивались, цепляли друг друга скулами и надстройками; манёвр, начатый штурманом, доканчивала инерция, а у инерции имелось собственное мнение о тактике.

Расклад читался с одного взгляда — с любой из двух карт на флагманских кораблях. Треть вымпелов вице-адмирала Суровцева эскадрой не занималась вовсе: эти зашли крепостям второй «линии» в тыл и методично давили силовые установки — тараном, огнём, по одной, без суеты. Остальные навалились на корабли Зиминой всей массой, и в выборе цели не было ничего личного: самых опасных выбивают первыми, а единственной силой в секторе, способной двигаться и кусаться одновременно, оставалась её эскадра. На каждый её вымпел приходилось по три чужих.

Слева от флагмана лёгкий императорский крейсер увернулся от одного тарана — изящно, на пределе маневровых — и тут же поймал второй, в корму, от корабля, которого не видел. Его развернуло, как от пощёчины; двигательный отсек вспух изнутри белым светом, корпус переломился, и обе половины, продолжая стрелять из уцелевших башен, разошлись в стороны. Добивать их никто не стал: у всех в секторе нашлись дела поживее.

— Минус один, — сообщил Валериан Николаевич. — Могу считать вслух, Настасья Николаевна. Мне не в тягость.

— Считайте. Арифметика — по вашей части. С тактикой сегодня вышло скромнее: прочитать чужую — ещё не значит иметь свою.

— Уязвлён, — сказал Суровцев тоном человека, не уязвлявшегося ни разу в жизни. — Продолжайте. У вас выходит лучше, чем у моего начальника штаба.

— Неудивительно. Ваш начальник штаба зависит от вас жалованьем.

— А вы, выходит, уже ни от кого не зависите. Завидую. Свобода приходит к командиру в строгом порядке: сначала теряешь резервы, потом поля, потом иллюзии. Вы, судя по голосу, на третьей ступени.

— Иллюзии я храню там же, где вы храните совесть, господин вице-адмирал. Далеко от рабочего места.

— Съел, — с уважением сказал кто-то на посту связи «Елизаветы Первой», очень надеясь, что микрофон в его сторону закрыт.

Микрофон был закрыт. Зимина сделала вид, что ничего не слышала, и именно этим подтвердила сказанное.

На мостике «Новороссийска» вице-адмирал сидел, как на смотре: китель без единой складки, взгляд без единого сомнения. Тяжёлый крейсер вздрагивал от близких разрывов и от собственных залпов, но каждый толчок Суровцев пережидал с видом пассажира, недовольного качеством дороги.

— Господин вице-адмирал… — офицер поста наблюдения запнулся, перепроверяя собственные данные. — Крепости второй «линии» сбрасывают тросы.

— Занятно. — Пальцы один раз пробарабанили по подлокотнику; при его выправке это была буря чувств. — Что? Хотят удрать, пока мы заняты?

— Прикажете перераспределить силы?

— Ничего не перераспределять. Тем, кто работает по установкам, — работать быстрее.

В этот момент его флагману досталось: скользящий удар в кормовую четверть заставил кого-то на мостике вполголоса помянуть всех святых разом. Суровцев не обернулся. Считалось, что вице-адмирал не замечает попаданий; на деле он их коллекционировал, и на каждое у него имелся отдельный, аккуратно отложенный счёт.

Бой густел. Там, где таран не убивал с первого удара, корабли сцеплялись: магнитные захваты впивались в чужую броню, и два корпуса, медленно вращаясь, уходили дальше в связке, продолжая лупить друг в друга из всего, что доворачивалось к цели. В шлюзах обеих сторон ждали штурмовые группы — тяжёлая броня, резаки, винтовки наперевес. Кто-то шутил, кто-то молился, большинство успевало и то и другое в произвольном порядке. До самих абордажей дело пока не дошло, но обе стороны уже приоделись, готовясь к этой части программы.

Готовились не из любви к рукопашному бою. Крейсер поддавался массе: несколько десятков ударов бронированных форштевней — и он превращался в медленно расходящееся облако. Линкор