Адмирал Империи – 67 - Дмитрий Николаевич Коровников

же долго не поддавался. Его можно было обездвижить, ободрать надстройки, выбить башни — громадина продолжала жить и огрызаться уцелевшими калибрами. Такие туши не разрубают — их зачищают, палуба за палубой. Поэтому вокруг каждого императорского линкора собиралась своя маленькая осадная группа: одни вязали его захватами, другие били по двигателям, третьи ждали очереди у шлюзов.

Зимина смотрела на эти маневры недолго.

— Крейсерам прикрытия: снять осаду с концевого линкора, — распорядилась она по внутреннему каналу. — Работать по сцепкам. Сначала захваты, потом двигатели. Линкору — держать ход любой ценой.

Два её крейсера вышли из общей каши, развернулись и ударили форштевнями по осаждающим — в стыки захватов, туда, где чужие корпуса прижимались к её линкору. Осадная команда дрогнула и расползлась; освобождённый гигант тяжело двинулся вперёд, стряхивая с брони обломки чужого железа. Манёвр обошёлся дорого: один из двух крейсеров прикрытия застрял между осаждающими и принял на себя всё, что предназначалось линкору. Его отметка на карте какое-то время мигала, будто раздумывала, и погасла. Зимина приняла это, не меняясь в лице: цена была назначена ею самой.

Открытый канал отозвался почти сразу.

— Недурно, — признал вице-адмирал Суровцев. — Узнаю школу Юзефовича: когда нечем платить, платят дерзостью.

— Добавьте в свой счёт, — сказала Зимина. — Вы ведь любите считать.

Ответ прилетел не от него. Очередной атакующий крейсер не добрал разгона, смял себе нос о левую скулу «Елизаветы Первой» и отвалился в сторону, оставив на линкоре борозду, которую с мостика было видно без всякой оптики. Линкор ответил всем левым бортом — в упор, потому что целиться мимо было некуда, — и обломки неудачливого дуэлянта разошлись веером.

Свет на мостике мигнул и вернулся.

— Пробоина по средней палубе, отсеки перекрыты, — доложил Мельниченко тоном, каким зачитывают меню. — Ход не потерян.

— Государь?

— В убежище, при нём охрана. — Старпом понизил голос: — Докладывают, спокоен.

— Хоть кто-то на этом корабле спокоен, — сказала Зимина.

Она позволила себе секунду порадоваться чужому сну и вернулась к карте, где радоваться было нечему. В данную минуту у неё на корабле находился мальчик, ради которого всё это железо горело и ломалось; додумывать эту мысль она себе запретила — та весила больше любого тарана.

Эскадра Зиминой таяла. Отметки гасли не лавиной — по одной, с промежутками, и каждая делала неравенство заметнее. Императорские экипажи дрались зло и грамотно, за каждый погашенный вымпел противник расплачивался своим, но общий счёт это меняло медленнее, чем хотелось бы всем на этом мостике.

— Деловое предложение, Настасья Николаевна, — сказал эфир. — Вы спускаете флаги. Экипажам — вежливое обращение, раненым — врачи, вам — каюта с иллюминатором и моё общество за ужином.

— Какая из этих угроз, по-вашему, самая страшная?

— Ужин, разумеется. Я скучный собеседник: всё время выигрываю.

— Встречное предложение. Вы отводите корабли, а я никому не рассказываю, сколько времени вы выбирались из ловушки, которую видно с другого конца сектора.

— Из ловушки, в которую я не попал, — уточнил Суровцев с удовольствием дегустатора. — Вы торгуетесь активом, который уже сгорел. Уважаю. Другого у вас и нет.

— Есть. Ваше самолюбие. Судя по тому, что вы час висите на открытом канале, оно нуждается в моём внимании сильнее, чем ваш флот — в вас.

— Значит, не договоримся, — вздохнул он. — Жаль. Впервые за кампанию мне интересно разговаривать во время работы.

Императорская эскадра при этом дралась, а не умирала в очереди. Один из её тяжёлых крейсеров, потеряв половину башен, сам вышел на таран: выбрал из троих обидчиков среднего и вложил в удар весь остаток хода. Оба корпуса вмялись друг в друга и застыли одним куском исковерканного металла, из которого ещё долго била по чужим бортам единственная уцелевшая башня. Этот таран проводили молчанием даже на «Новороссийске».

Неподалёку сцепившаяся пара — императорский крейсер и вцепившийся в него чужак — вращалась вокруг общей оси, расстреляв друг по другу всё, что стреляло. Расцепиться им было не на чем, и обе команды готовились встретить чужой абордаж своим. Вопрос заключался в одном: чья дверь откроется первой.

А потом обоим командующим одновременно надоело.

— Знаете, что утомительно, Настасья Николаевна? — В голосе Суровцева впервые не осталось светскости, только усталость мастерового, у которого затянулась смена. — Разговаривать с вами через всю эту толпу.

— Взаимно, господин вице-адмирал. Редкий случай, когда мы сходимся во вкусах.

— Тогда давайте решим по старинке. Вы и я. Ваш линкор, мой крейсер. Остальные пусть заканчивают без нас.

— Первое разумное предложение за день.

— Единственное разумное из возможных. Дуэли и придумали, чтобы экономить флоты.

Ни один не отдал приказа останавливать общий бой — война вокруг никого не спрашивала. Но обе рубки в одну и ту же минуту потребовали от своих постов одного: коридор.

— Курс на сближение с «Новороссийском», — выдохнула Настасья Зимина. — Таранный.

Мельниченко переспросил одним взглядом; большего он себе не позволял.

— Да, — ответила она на невысказанное. — Так быстрее. И честнее.

На «Новороссийске» обошлось без взглядов: возражать вице-адмиралу на его собственном мостике не пробовали много лет. Вахтенный штурман ввёл поправку и выдал курс; кто-то из офицеров украдкой затянул ремни кресла, и этот жест предпочли не заметить.

«Новороссийск» выбирался из свалки, как выбирается из драки человек, которому назначили встречу поважнее, — не оборачиваясь на тех, кто цепляется за рукава. Ожоги и пробоины на его бортах складывались в подробный отчёт о прошедшем часе, и отчёт этот читался без словаря. «Елизавета Первая» шла навстречу тяжело, с вмятой скулой, волоча за собой шлейф замерзающего воздуха из перекрытых пробоин, — и всё-таки шла, набирая ход с упрямством, за которое её командира любили и не любили одни и те же люди.

— До скорой встречи, Настасья Николаевна, — сказал эфир.

— Уже вижу вас, Валериан Николаевич, — ответила Зимина. — Не опаздывайте.

Чужие и свои расступались перед ними с одинаковой готовностью: в этой каше быстро чувствуют, когда двум большим кораблям нельзя мешать. Пространство между флагманами очистилось само, как очищается место у барьера, когда секунданты уже отступили.

Два флагмана легли на одну прямую — на линию таранной атаки.

Дистанция пошла на убыль.

Глава 15

Первый приказ, который Валериан Суровцев отдал после выхода флагманов на общую прямую, не имел к тарану никакого отношения.

— Двум крейсерам правого крыла и линкору второй линии: малым ходом, пересечёнными курсами, за кромку её обзора, — произнёс он, не отрываясь от тактической карты. — Без форсажа и без огня. Пусть госпожа контр-адмирал смотрит на меня. Ей сейчас больше ни на кого смотреть не хочется, и этим грех не воспользоваться.

Штурман «Новороссийска» обернулся с вопросом на