Адмирал Империи – 67 - Дмитрий Николаевич Коровников

— Головной линкор центральной колонны докладывает: форт обездвижен, — считывал сводку офицер наведения. — Ещё два тарана на правом фланге, оба удачные. Крейсер противника потерял ход…

— Дальше, — кивал Суровцев, даже не вникая.

Он смотрел не на сводки. Он смотрел на «Елизавету Первую».

Паника командующего не видна по лицу: с лицом справится любой строевой офицер, тем более такая выученная, как Настасья Николаевна. Паника командующего видна на тактической карте и в эфире. Приказы, отданные и через несколько секунд отменённые. Корабли охранения, мечущиеся между двумя ордерами и не успевающие построить ни одного. Эфир, распухший от запросов, на которые никто не отвечает. Несколько минут назад эта женщина считала вслух до ста тысяч, и четыреста орудий дышали в такт её голосу. Теперь её голос тонул в её собственном эфире, и Валериан Николаевич смаковал это, как смакуют вино из погреба побеждённого: маленькими глотками, с полным сознанием того, что за бутылку заплачено сполна — и железом, и людьми, и двумя запросами, оставшимися без ответа. Третий она благоразумно не послала.

«Новороссийск» тем временем и сам не оставался в зрителях. Крейсер прошёл вдоль кормы ближней крепости, и палубные орудия одной длинной очередью сняли с её брони всё антенное хозяйство, до которого дотянулись. Потом сквозь переборки прокатился глухой, утробный толчок: форштевень смял кормовую надстройку кому-то из кораблей охранения, неудачно подвернувшемуся на циркуляции.

— Носовые отсеки? — осведомился Суровцев.

— Держат, господин вице-адмирал. Переборки целы.

— В таком случае не отвлекайтесь.

На карте перед ним стоял линкор «Елизавета Первая». Валериан Николаевич довернул «Новороссийск» ему в борт и зловеще улыбнулся.

— Вот теперь можно и поговорить… О чём вы там хотели побеседовать в самом начале битвы, Настасья Николаевна? — произнёс он сам себе.

— Ответьте на запрос контр-адмирала Зиминой, — дал он указание своему оператору связи.

Глава 13

Есть доклады, которые можно не слушать: достаточно посмотреть на лицо докладывающего. С картами то же самое.

Я смотрел на тактическую сферу и видел, как рушится план сражения за Сураж-4 — не наш с Настасьей Николаевной общий, такого в природе не существовало, а её личный, выверенный, разложенный по полочкам план, в котором мне отводилась галёрка. Рушился он по частям и в строгой последовательности, как рушится всё, что строили недолго, но с любовью.

Суровцев не собирался брать первую «линию». Он вообще не собирался с ней воевать — он сквозь неё проехал, как проезжают через бордюр, когда очень торопятся к подъезду. Всё, что он заплатил на прорыве, читалось теперь иначе: это была не цена штурма, а цена билета. Валериан Николаевич с самого начала метил во вторую «линию» — туда, где за крепостями стояла сама Зимина со своей эскадрой и где его никто не ждал так скоро. Ловушку из двух «линий» он рассмотрел заранее, прочитал, как читают чужое письмо, оставленное на видном месте, и выбросил в корзину вместе с конвертом.

Теперь его вымпелы заходили в мёртвую зону, куда крепостные орудия не доворачивались по самой геометрии построения. Одним движением противник уводил собственные корабли из-под огня и обнулял лучшую артиллерию сектора целиком: сотни стволов продолжали грозно смотреть туда, где никого уже не было. А в тесноте между фортами два с небольшим десятка кораблей Настасьи Николаевны принимали на себя навал и таранные удары почти сотни вымпелов противника. Эту арифметику не хотелось проговаривать даже про себя.

Сфера рисовала эту свалку со свойственной ей учтивостью: чистые отметки, ровные векторы, ни дыма, ни криков. Я слишком хорошо знал цену такой учтивости. Отметка, меняющая цвет, — это чей-то борт, вскрытый и протараненныё в упор; за каждой стояли люди, чьи голоса ещё утром перекликались в общем эфире эскадры. Карта показывала геометрию. Остальное она оставляла воображению зрителя, а моё воображение справлялось с этой работой куда добросовестнее, чем мне бы хотелось.

— Господин контр-адмирал… — лейтенант Завадовская обернулась от поста связи, и по её лицу я понял, что она видит то же, что и я. — Эфир у второй «линии» перегружен. Все говорят разом, никто никого не слушает.

— Им сейчас не до субординации, Анфиса Сергеевна.

За моим креслом сопел Пападакис. Сопение у Аякса — отдельный канал связи: по нему передаются все сообщения, которые вслух капитан позволить себе не может.

— Скажи уже, — разрешил я.

— Скажу. Он её сделал, Александр Иванович. Прочитал и сделал. — Грек помолчал и закончил с неожиданной тоской: — Красиво сделал, собака.

— Чем тебя не устраивает формулировка «господин вице-адмирал»?

— Длинная.

Шутка была дежурной, и оба мы это знали. Аяксу требовалось выговориться, мне — секунда на то, чтобы дождаться, пока внутри поднимется то холодное и цепкое, что приходит к командиру вместо паники и что уставы стыдливо именуют оценкой обстановки.

Первое, что я сделал, — открыл рот, чтобы скомандовать форсаж. Честное слово: рот был открыт, курс в голове проложен, и «2525» уже рвался у меня с орбиты в самую гущу, к «Елизавете Первой», потому что там сейчас решалось всё. И потому что там была она.

Мы с Настасьей Николаевной спорили до хрипоты обо всём, о чём могут спорить два адмирала, не поделившие одно сражение. Сейчас все эти споры разом подешевели до нуля. Странная штука: чтобы понять, сколько стоит человек, иногда нужно увидеть отметку его корабля в центре чужого прицела.

Я закрыл рот и заставил себя посчитать. Один лёгкий крейсер, даже очень быстрый, меняет картину такой мясорубки примерно так же, как ложка меняет уровень океана. Лучшее, что нам светило в этом варианте, — красиво погибнуть борт о борт с линкором Настасьи Николаевны. О таких финалах хорошо поют и скверно докладывают. Главное же — погибший рядом, я не помогал ей ничем.

— Капитан, — сказал я. — Форсажа не будет.

— А я разве просил?

— У тебя на лице было написано то же, что у меня.

— На моём лице, — с достоинством ответил Аякс, — написано служебное соответствие. Что делаем, Александр Иванович?

Думать пришлось быстро, и, по счастью, думать было почти не над чем: решение лежало готовое, обкатанное и совсем свежее. На той неделе, у Новой Москвы-3, я уже видел, как поступают крепости, когда противник оказывается у них за спиной. Видел вблизи, потому что сам это и устроил.

Тогда мой гуляй-город из двадцати пяти фортов, снятых с Константинова Вала, пришёл на выручку Хромцовой и Пегову, и против нас было больше османских вымпелов, чем хотелось пересчитывать. Мы с Пападакисом — он заведовал крепостями с самого начала, ещё у