Адмирал Империи – 67 - Дмитрий Николаевич Коровников

— Вы всерьёз решили, что я стану мериться форштевнями с линкором, который вдвое больше и вдвое мощнее моего корабля? Похвально уже то, что вас это смутило. Таран — аргумент тех, у кого закончились остальные. У меня остальные в наличии.

— Она назовёт это бесчестьем, господин вице-адмирал, — заметил старший помощник.

— Назовёт, и с удовольствием. Я давно заметил закономерность: на репутацию противника жалуются проигравшие. У победителей спрашивают методику.

— И вот ещё что, — добавил Суровцев уже без тени улыбки. — Крейсерам: огонь по её двигателям и орудийным палубам разрешаю, по жилым отсекам — запрещаю категорически. На этом линкоре есть груз, который нужен мне целым и невредимым. Кто повредит груз, будет объясняться лично со мной, и объяснение его не спасёт.

Согласие на поединок было приманкой, самой старой из всех, какие знает охота: покажи зверю то, что он ненавидит сильнее собственной гибели, и зверь сам выйдет из-под защиты леса. «Елизавета Первая» уже выходила. Её отметка отделилась от изломанного строя императорской эскадры и поползла на открытое пространство, набирая ход, — прочь от своих кораблей, прочь от орудий, способных её прикрыть, прямиком на «Новороссийск».

На мостике «Елизаветы Первой» тот же манёвр выглядел иначе. Он выглядел единственным правильным поступком за весь этот день.

— Ход растёт, дистанция падает, — доложил Мельниченко. — Противник не маневрирует.

— Он ждёт, — сказала Зимина. — Впервые за сегодня он делает что-то честное.

Линкор шёл вперёд голым: трансляторы защитных полей давно догорели, и разгон прикрывала только нимидийская броня, побитая, но не пробитая. Настасья Николаевна перебрала в уме всё, что могла противопоставить чужому крейсеру, и осталась довольна итогом. Масса, броня и таранный нос были на её стороне. На стороне Суровцева не оставалось ничего, кроме него самого, а этого добра она не боялась.

Слово «честное» ещё не успело остыть, когда пост наблюдения доложил о трёх отметках, сменивших курс. Два крейсера выползали из общей свалки широкой дугой, расходясь в стороны, как расходятся загонщики. Линкор — тот, что недавно осаждал её концевой корабль, плавно вставал в кильватер «Елизавете», отрезая дорогу назад.

Зимина смотрела на карту секунды три. Их хватило, чтобы понять всё. Их не хватило бы, будь их даже триста, чтобы хоть что-то исправить.

— Разворот… — начал Мельниченко.

— Некуда, — выдохнула она.

Сзади вставал чужой линкор: сдать назад на маневровых означало подвести собственную корму под его удар. Крейсера заходили с флангов, наведя бронированные носы точно в борта: любой доворот подставлял под таран скулу или машинное отделение. Геометрия капкана была проста и безукоризненна, и построил её человек, который изгалялся в эфире затем, чтобы она смотрела на него и не смотрела на карту.

Она сама вывела флагман из рядов. Сама увела его от эскадры. Сама разогнала навстречу противнику, который ни секунды не собирался подставлять ей свой крейсер.

Оставался один маршрут. Прежний.

Страха не было. Было злое, почти весёлое спокойствие человека, у которого отняли все решения, кроме одного. Это единственное Зиминой даже нравилось.

— Полный вперёд, — приказала Настасья Николаевна. Голос прозвучал ровно, как доклад о давлении в магистралях. — Всему экипажу занять кресла-лонжероны. Приготовиться к таранному удару.

Мельниченко продублировал команду, не запнувшись ни на слоге. Линкор отозвался всем корпусом: ускорение вдавило людей в ложементы, палуба загудела на низкой ноте, которую слышишь не ушами, а грудной клеткой. «Елизавета Первая» разгонялась так, как разгоняется линкор, которому нечего терять, — неохотно в первые мгновения и неостановимо во все последующие.

По отсекам прокатилась волна коротких докладов о готовности — от орудийных палуб до медицинских постов. Корабль, который весь этот час принимал на себя чужой огонь, собрал всё, что у него оставалось, и вложил в один-единственный вектор.

— Если нам суждено сегодня умереть, — Зимина затянула ремни, — умрём с пользой. Прибьём адмирала вражеского космофлота. Империя переживёт потерю линкора. Потерю Суровцева она переживёт с облегчением.

Кто-то на постах усмехнулся. Смешок вышел коротким и кривым, но в такие минуты сгодился бы и худший.

На «Новороссийске» рост чужой скорости встретили с чувством, похожим на профессиональную благодарность. Контр-адмирал Зимина делала ровно то, что сделал бы на её месте всякий смелый и загнанный в угол командир. На этом и строился расчёт. Смелость предсказуема, в этом её главный недостаток. Трусость, к слову, тоже предсказуема. Но с трусами и охота не в радость.

— Крейсерам — захват, — сказал Суровцев. — Пора.

Крейсера довернули одновременно, ложась на сходящиеся курсы, и канониры «Елизаветы» открыли огонь, не дожидаясь приказа. Плазменные сгустки лупили по надвигающимся корпусам с дистанции, на которой промахнуться уже не получалось. Крейсера принимали попадания скошенными плитами носовой брони и продолжали сближение: их капитаны знали, на что шли, и шли молча.

Одному из них плазменный сгусток снёс антенное поле и часть носовых надстроек; крейсер даже не вздрогнул. Приказ есть приказ, а их вице-адмирал не любил, когда портили его геометрию.

С двух сторон, из-под скул крейсеров, вырвались магнитные тросы с гарпунными головками, разогнанными до скорости, на которой внешний слой брони перестаёт быть защитой и становится мишенью. Головки прошили обшивку «Елизаветы» по обоим бортам, раскрылись в толще плит и встали на магнитный замок. Тросы натянулись.

Со стороны это выглядело так, будто линкор прошили гигантскими стежками: тысячи метров струн, гудящих от напряжения, протянулись от бортов «Елизаветы» к чужим скулам, и по этим струнам, как по нервам, в обе стороны шла ярость упирающихся кораблей.

Гасить разогнанный линкор — занятие не для слабонервных. «Елизавета Первая» поволокла оба крейсера за собой, как раненый зверь волочит вцепившихся ловчих псов. Тросы звенели на пределе; часть лопнула, хлестнув по обшивке своих же кораблей, часть вывернула из бортов линкора куски внешних плит вместе с гарпунами. Крейсера развернули дюзы навстречу движению и жгли двигатели на полной тяге, дрожа от натуги всем корпусом. Канониры зенитных орудий линкора Зиминой перерубали тросы огнём, но на место перебитых ложились новые залпы гарпунов, и с каждым залпом их становилось больше, чем успевали срезать.

Скорость «Елизаветы» перестала расти. Дрогнула. Поползла вниз.

Сзади подошёл линкор и добавил свои тросы, целя в кормовую четверть, туда, где у любого корабля живёт разгон. Третий узел затянулся, и стало ясно, что дело сделано: втроём они спеленали флагман Зиминой, как пеленают зверя, которому дали добежать почти до самого охотника.

В рубке «Елизаветы» это ощущалось серией рывков, будто корабль на полном ходу цеплялся днищем за невидимые пороги. Людей бросало в ремнях, по переборкам шёл долгий скрежет, и где-то внизу глухо рвался металл. Настасья Николаевна