Адмирал Империи – 67 - Дмитрий Николаевич Коровников

умеет наводиться, толпа умеет только лететь. Суровцеву нужен был строй, поэтому его дредноуты шли на восемнадцати — стремительно для стороннего глаза и мучительно медленно для тех, кто сидел внутри.

— Почему они не ускоряются ещё? — спросил Иван Константинович. Он подался вперёд и смотрел на карту так, словно от его внимания зависела меткость канониров. — У них же есть запас скорости.

— Есть, ваше величество. Но на форсаже «конусом» невозможно управлять: каждый корабль летит сам по себе, строй рассыпается, поля расходятся. Суровцев довёз бы до нас не эскадру, а метель из кораблей.

— Значит, целую минуту они будут лететь под огнём и ничего не смогут сделать?

— Пятьдесят восемь секунд, — уточнила Зимина, сверившись с таймером. — И да. Лететь и терпеть.

Минута открытого пространства — так это называлось в учебниках, и учебники, как всегда, экономили на прилагательных. Пятьдесят восемь секунд три клина шли сквозь огонь всей первой «линии»; заряды перекрывали сектора, форты били по расписанию, перезарядка одних накрывалась залпом других, и в пространстве перед оборонительной линией не оставалось места, где можно спрятаться, — оставались только места, куда пока не попали.

— Центральный «конус», головные дредноуты: просадка общего поля — полтора процента за секунду, — докладывал оператор целеуказания. — Второй залп дошёл. Третий дошёл. Левый «конус»: просадка выше расчётной, у них наложение секторов.

— На левый не отвлекаться, распределение огня не менять, — приказала Зимина. — Они все долетят туда, куда нам нужно.

К четвёртому залпу клинья двигались уже не сквозь пустоту, а сквозь среду. Плазма, не нашедшая цели, не гасла мгновенно: она расплывалась, тлела, накладывалась на следующий залп, и на экранах внешнего обзора три «конуса» шли внутри рыжего свечения, как машины в плотном тумане. Красиво было до неприличия. Настасья Николаевна отметила это и запретила себе любоваться — любоваться будет тот, кто уцелеет.

— Похоже на грозу изнутри, — сказал император, не отрываясь от экрана.

— На грозу, которую заказали мы, ваше величество. Это важное уточнение.

— Потери противника?

— Уничтоженных нет, — отозвался оператор. — Поля держат. Головные дредноуты центрального — минус семьдесят девять процентов суммарно. Они дотерпят до «линии», господин контр-адмирал.

— Разумеется, дотерпят. На это и расчёт.

План не требовал, чтобы Суровцев умер на подходе. План требовал, чтобы он добрался до первой «линии» голым: без полей, на инерции и самолюбии. Заградительный огонь не убивал — он раздевал. Каждый залп снимал с «конусов» свои проценты, и арифметика этой единственной минуты нравилась Зиминой больше любых внешних эффектов: восемьдесят с лишним процентов защиты противник оставит в открытом пространстве, ещё с десяток потратит на прорыв, и к моменту, когда его вымпелы окажутся между двумя линиями фортов, нимидийская броня будет их единственным аргументом. Аргумент серьёзный. Но по голой броне вторая «линия» и эскадра станут работать, как на полигоне.

Минута кончилась. Три атакующих клина вышли из огневого мешка помятыми, но целыми: ни один вымпел не отвернул, ни один не вывалился из строя. Зимина мысленно поставила Суровцеву высокий балл за дисциплину. Экипажи, которые почти минуту летят в стену огня и не ломают ордер, стоят дорого; тем приятнее будет разменивать их по её собственному курсу.

— Дистанция до первой «линии» восемь тысяч… семь… Противник начал торможение! — в голосе оператора наконец появилась трещина волнения. — Все три «конуса» гасят ход. Расчётное время контакта с «линией» — девятнадцать секунд.

— Вижу, — сказала Зимина.

Доклады сыпались на неё непрерывно — сектора, проценты, векторы, температура стволов, остаток боезапаса, — и Зимина ловила себя на том, что этот поток её не оглушал — он держал, как течение держит пловца, знающего, куда плывёт. Она отвечала коротко, распределяла, подтверждала. Со стороны это выглядело спокойствием. Изнутри это тоже было спокойствием, что удивляло её саму больше всего. Где-то на другой стороне планеты сидел человек, который в её план не поверил. Она отогнала эту мысль так быстро, как только позволяла честность: получилось не сразу.

Торможение было ожидаемым: на полном ходу между фортами не маневрируют. Сейчас, по всей логике боя, вице-адмирал Суровцев должен разбить клинья, найти ячейки в паутине и начать просачиваться, чтобы затем развернуться и бить форты в незащищённые «затылки». Форт страшен лицом и беспомощен спиной, это знали обе стороны.

На этом знании и строился её план. Пусть входят. Пусть просачиваются в пространство между двумя линиями. Пусть разворачиваются к «затылкам» первой — и в ту секунду, когда их кормовые дюзы окажутся в прицелах орудий крепостей второй «линии» и её кораблей, начнётся бухгалтерия: прицельный огонь в корму и борта по вымпелам, у которых от защитных экранов остались одни воспоминания.

— Когда будут стрелять остальные? — спросил император, кивнув на вторую дугу синих отметок. — Они всё время молчат.

— Когда противник повернётся к нам спиной, ваше величество.

— А он повернётся?

— Ему придётся. Иначе зачем он сюда летел.

Император кивнул с видом человека, который ответ записал, но оставил рядом место для проверки.

Первая странность постучалась на дистанции в четыре тысячи километров. Зимина ждала доклада о ракетных пусках — и не дождалась.

С такого расстояния гиперракеты почти невозможно перехватить: зенитная артиллерия не успевает, а сами ракеты выжигают трансляторы защитных полей с надёжностью хирурга. Любой командующий на месте Суровцева опустошил бы сейчас погреба до последней направляющей и оставил форты без экранов ещё до контакта. Это было очевидно, дёшево и правильно. А Валериан Суровцев всю кампанию делал правильные вещи безупречно вовремя — тем громче звучало сейчас молчание его ракетных палуб.

— Пуски? — спросила она.

— Не наблюдаем, госпожа контр-адмирал. Ни одного.

— Совсем ни одного?

— Совсем.

Настасья Николаевна посмотрела на карту с вопросом, на который карта ответить не могла. Тактическая карта честно показывала, где противник находится; о том, что противник думает, она молчала — намерения не входили в её компетенцию. Почему опытный вице-адмирал бережёт ракеты тогда, когда ракеты нужнее всего?

Она дала странности ровно три секунды внимания, после чего записала её в долг — с намерением взыскать позже, на разборе, вместе с остальными долгами Суровцева. Всё равно всё шло по плану. Поля «конусов» таяли по расписанию, дистанция сокращалась по расписанию, ловушка практически захлопнулась. Когда сражение развивается так послушно, странности кажутся опечатками в хорошем докладе.

— Поля центрального «конуса» — четыре процента, — доложил оператор. — Фланговых — шесть и пять. Практически ноль, господин контр-адмирал.

— Спасибо, лейтенант, — выдохнула Зимина и почувствовала, что улыбается.

И вот дальше противник сделал то, чего не делает никто.

«Конусы» не разбились на отдельные корабли или даже группы. Они даже не дотормозили до той скорости, которую обещало их собственное торможение. Сжатые в плотные порядки,