Мошенник - Александр Валентинович Рудазов

— Чьи дела, искусница Райола? — насмешливо спросил Реньяро, достигнув окошка.

— Ничьи дела, искусник Реньяро, — спокойно ответила миниатюрная черноволосая девушка в бархатной полумаске.

Она почти закончила орудовать крохотным ножичком. Рама почти отделилась от холста. Реньяро тем временем вынул заветный гвоздь, открыл окошко и любезно предложил Райоле идти первой.

Они давно знали друг друга, Реньяро э’Брока и Райола э’Читела. Вместе никогда не работали, но отдавали друг другу должное. Лучший мошенник и лучшая воровка, причем оба — свободные ремесленники, не принадлежащие ни к Обычной Семье, ни к воровским гильдиям.

— Не знал, что ты теперь занимаешься картинами, — сказал Реньяро, приземляясь рядом с Райолой, держащей под мышкой туго скрученный холст.

— Я и не занимаюсь… картинами, — фыркнула Райола, рысцой устремляясь по ночному проулку. — Это картина, по-твоему?

— Я поэтому и удивился, — кивнул Реньяро. — Там же рядом была «Рука Просперины».

— Ну уж нет, ты слишком плохо обо мне думаешь.

— Да, видимо. А что, неужели кто-то возжелал иметь это… «Размышление» в собственности? Сколько тебе за него посулили?

— Нисколько, — мелодичным голосом сказала Райола. — Это акт благотворительности, искусник Реньяро. Я не буду продавать «Размышление»… я его просто сожгу.

— Что?.. Зачем?..

— Я эстет. Я люблю искусство. И я не могу смотреть на то, как эту мазню держат в картинных галереях рядом с великими полотнами.

Реньяро хохотнул. Да, у Райолы тоже есть свои принципы и свой, можно сказать, кодекс. Что попало и у кого попало она не крадет. Для нее каждое дело — это вызов, хитрая задача, и чем сложнее, тем лучше.

— Знаешь, а ведь за нее можно получить немалый куш, — заметил все-таки Реньяро, кивая на холст у нее под мышкой.

— Разве дело в деньгах, искусник Реньяро?

— Ты права. Удачи.

И однако… у Райолы свои дела, а у Реньяро свои. И принципы у него свои. Она считает своим долгом избавлять мир от мазни, а Реньяро… Реньяро не видел ничего дурного в том, чтобы ощипать надутых глупых гусей, которые согласны вешать такое у себя дома.

И час, конечно, поздний, но Арексадо — ночной мотылек. Он ложится под утро, а поднимается, когда другие обедают. Сейчас он наверняка работает или принимает кого-то из подруг — во втором случае Реньяро деликатно откланяется.

Арексадо Макари был художником. В Таймуранге их немало. Только не было у него славы и денег, так что ютился он в мансарде трехэтажного дома… хотя как ютился? Мансарда раскинулась сразу над четырьмя квартирами, так что места хватало и для Арексадо, и для его полотен.

Их много. Они прекрасны. И их не покупают. У Арексадо нет имени, он даже не дворянин, так что он, не уступая в мастерстве лучшим живописцам Нураона и Ирхекии, не знает порой, чем пообедать.

Раньше не знал. До знакомства с Реньяро. В золоте Арексадо и сейчас не купается, но по крайней мере о голоде позабыл.

И… у него была гостья. Очень красивая девушка, причем обнаженная. Только занимался Арексадо с ней не тем, чем обычно занимаются с красивыми обнаженными девушками, а рисовал ее портрет. Дама стояла, задрапировав самые интересные места простыней, приняв позу то ли отдающей приказ королевы, то ли посылающей в бой солдат воеводы.

При виде Реньяро она испуганно ойкнула, но тут же вернула на лицо надменное выражение. Арексадо и вовсе даже не посмотрел на друга, продолжая черкать графитным карандашом. Реньяро, знавший, насколько художник в такие моменты неразговорчив, молча уселся на продавленную софу.

— Долго еще? — не выдержала натурщица минут через десять.

— Искусство нельзя подгонять, — рассеянно ответил Арексадо. — Я закончил… голову. Выражение лица тебе очень удалось. Остальное… в следующий раз, ты устала. Ступай, любимая, только поцелуй меня на прощание.

Натурщица коснулась губами его губ и скрылась за ширмой, откуда вылетела простыня, а через минуту вышла и девушка — уже одетая, но по-прежнему красивая. Полюбовавшись немного эскизом, она убежала, а художник со вздохом бросил карандаш на стол, взял палитру с кистью и снял покрывало с другого мольберта.

— Я знаю, знаю, Реньяро, я тебе обещал, — сказал он, не поворачиваясь. — Я закончу. При тебе, сейчас.

— Да не торопись, не к спеху, — хмыкнул Реньяро, осматривая мансарду.

Вдоль стен стояли пыльные картины. Сплошь работы Арексадо — искусные и даже, возможно, гениальные, но не нужные никому на белом свете. Звонкие дукатоны художник получал с другого… с того самого, что сейчас малевал с таким отвращением.

«Пляшущий сатир». Работа Арриво э’Нуокте, старого мастера. Маэстро скончался сто лет назад, но скоро миру будет явлена новая его картина.

Арексадо ему в этом поможет.

Увы, в живописи Нураона все обстоит очень несправедливо. Картины великих мастеров, давно почивших в бозе, продаются за бешеные деньги, от чего самим мастерам ни жарко, ни холодно. Зато полотна живых художников в лучшем случае покупаются за медяки, а то и не покупаются вообще.

Реньяро не сомневался — когда его друг скончается, его картины будут стоить уйму дукатонов. Только сам художник об этом уже не узнает и радоваться его славе будут только торговцы картинами. Поэтому, чтобы не умереть с голоду и иметь деньги на краски и холсты, Арексадо помогает Реньяро в мошенничестве с живописью.

Работа над «Пляшущим сатиром» идет третью луну и близится к завершению. Картина идеально соответствует стилю э’Нуокте. Когда она будет закончена, Реньяро подделает его подпись и продаст по своим каналам очередной «неожиданно найденный шедевр». За хорошие деньги, которые они с Арексадо и разделят поровну.

Этот трюк они успешно прокручивали уже трижды.

— У меня к тебе дело, — сказал Реньяро. — Есть такой художник в Торо — э’Обосса. У него есть картина — «Размышление»…

— Знаю, — ответил Арексадо. — Я ее видел.

— Да?..

— В прошлом году, когда ездил в Торо. Хотел… поучиться у великих.

— Отлично… Ты сможешь нарисовать… точно такую же? Понимаю, по памяти трудно, но…

— Смогу. Это нетрудно, Реньяро, совсем нетрудно. Подделать несложно. Но это… не искусство.

— Зато это деньги. И большие. Насколько быстро ты сможешь такую нарисовать?

— Если грубо — за минуту, — грустно усмехнулся Арексадо. — Если надо точнее… ну давай попробуем.

Он подошел к свободному мольберту, установил чистый холст, и с минуту колдовал над палитрой, смешивая краски. Потом прицелился, примерился — и принялся стегать холст кистью, малюя тут и там, оставляя пятна и разводы будто свежайшей уличной грязью.

— Готово, — сказал художник минут через