Княжна из трущоб. Пропавшая наследница - Рина Вергина

— Что скажешь, Ксения?

— Мне действительно интересно взглянуть как все устроено.

— Надеюсь, не из-за Баранова младшего? — он прищурился. — Парень толковый, но больно смазлив. Так что ты, Ксения, им голову не забивай. Знаю я таких молодых людей. Барышни быстро теряют разум, когда такие рядом крутятся.

«Уж не намек ли это на его собственную дочь?» — тут же подумала я и быстро добавила.

— Даже не думала об этом, Николай Петрович.

— Вот и хорошо, — сухо кивнул князь. — Надеюсь на твоё благоразумие.

Потом помолчал и добавил уже другим тоном:

— И кстати. Завтра к обеду у нас будет гость.

Я почему-то сразу догадалась кто.

— Андрей Павлович? — осторожно спросила я.

— Он самый.

ГЛАВА 21

Перед сном я не выдержала и спросила у Дуняши, когда она принесла мне молоко с мёдом:

— Как мне выбраться в город?

Дуняша чуть не выронила поднос от неожиданности.

— Куда вы хотите отправиться, барышня? — быстро нашлась Дуняша. — В церковь? Или по лавкам пройтись?

— Мне нужно на Хитровку.

Она уставилась на меня так, будто я сообщила о намерении отправиться в разбойничий притон.

А мне очень хотелось увидеть Ванечку с Лизой. Узнать, как они там. Не голодают ли. Но просить разрешения у Николая Петровича ехать на Хитровку казалось безумием.

Как я успела заметить, дедушка был очень строг в нравах. За особняком раскинулся старый сад и мне дозволялось в нем гулять в сопровождении Дуняши. Она уже успела притащить мне корзинку с пяльцами и цветными нитками, чтобы я «занимала руки приличным делом». Рассказала, что покойная Елизавета Николаевна любила сидеть под старой липой с французским романом или вышивать гладью.

А тут такая необычная просьба с моей стороны.

— Да бог с вами! Николай Петрович никогда не позволит. Особенно на Хитровку! Там же… одно отребье живёт.

— Мы ему ничего не скажем, — упрямо ответила я. — Просто заедем ненадолго. Гостинцев отвезём. Как мне это устроить, Дуняша?

— Даже не думайте. Я вам в этом помогать не буду, — закачала она головой.

— Мы сделаем доброе дело. Что в этом плохого? Там маленький мальчик и его больная мать. Им помочь некому. Пожалуйста… не отказывай мне. А я в долгу не останусь.

Дуняша долго молчала, переминаясь с ноги на ногу. Наконец тяжело вздохнула.

— Завтра воскресенье… Можно поехать в церковь. Я соберу угощение для подаяния. Николай Петрович на милостыню всегда даёт. Сам он давно никуда не выбирается, а ради такого дела вас из дома отпустит.

Так и решили.

Утром за завтраком я спросила дедушку, стараясь говорить, как можно равнодушней:

— Николай Петрович, можно мне сегодня посетить храм? Хочу помолиться.

Князь посмотрел на меня поверх чашки чая и кивнул:

— Дело хорошее. Возьми с собой Дуняшу. И возьми денег на милостыню. Только долго не задерживайся. Не забудь, у нас сегодня гость.

Я благодарно улыбнулась. Хотя в груди все же неприятно царапнуло, что приходилось изворачиваться и не договаривать. Но другого выхода не видела.

После завтрака мы быстро собрались. Дуняша положила в корзину пироги, булки, несколько кусков сахара и немного денег, которые дал князь «на бедных».

Извозчик отвёз нас в ближайшую церковь. Мы постояли на службе, поставили свечи. Часть денег подали на милостыню. А часть я оставила для Ванечки и Лизы. Для князя это сущие гроши, а им на несколько дней хватит за угол заплатить и хлеба купить.

После храма Дуняша о чём-то пошепталась с извозчиком, и тот нехотя свернул в сторону Хитровки.

Чем ближе мы подъезжали, тем сильнее у меня сжималось внутри. После княжеского дома Хитровка казалась ещё мрачнее, чем прежде.

— Господи помилуй… — бормотала Дуняша, крепче прижимая корзинку.

Мы спустились в знакомый полуподвал. Мне сейчас даже не верилось, что я прожила здесь несколько дней. Контраст по сравнению с дедушкиным особняком был разительным. В нос ударил запах кислой капусты и сырости.

Дуняша поморщилась и шла за мной, прижимая корзинку к груди. Я толкнула знакомую тяжёлую дверь. Прошла внутрь… и застыла.

На моей прежней кровати сидела незнакомая женщина в выцветшем платке. Она подняла на меня настороженные глаза и замерла, явно не понимая, что барышня в дорогом платье и кружевной накидке делает в такой дыре.

Место Лизы было пустым, на кровати лежал только старый, продавленный тюфяк.

У меня внутри всё похолодело.

— Извините… а где Елизавета? Она жила здесь с сыном, — спросила я. Женщина непонимающе моргнула, потом равнодушно пожала плечами.

— Не знаю я никакой Елизаветы. Я только вчерась приехала.

В этот момент в комнату протиснулась Прасковья. Увидев меня, она выпучила глаза явно не узнавая.

— Барышне что-то угодно?

— Прасковья. Это я. Ксения. Неужели не узнаёшь?

— И правда Ксюха… — Прасковья обошла меня кругом, рассматривая платье. — Какая ты стала… Неужто в содержанки пошла?

— Нет. Долгая история. Где Лиза? И Ванечка?

Прасковья помрачнела.

— Так нет больше Лизки.

У меня внутри всё оборвалось.

— Уехала?

Прасковья перекрестилась.

— Померла третьего дня. Кашель замучил, ночами не спала. А тут ещё лихорадка прицепилась. Дня три отлежала — и отдала богу душу.

— А Ванечка? Что с Ванькой?

— А кто ж его знает, — Прасковья пожала плечами. — Пока мать хворала — всё рядом сидел, глаз не сводил. А как померла — пропал. Говорят, в работный дом подался. Или в приют. Может, сбежал куда.

Я застыла. Перед глазами мелькнуло Ванечкино озорное лицо. Где же я теперь его найду? Если только дедушку о помощи попросить. У него связи имеются.

Дуняша осторожно тронула меня за рукав, привлекая внимание.

— Барышня… нам пора. Нельзя долго здесь оставаться.

— Да, конечно. Идем.

Я сунула корзинку с едой Прасковье.

— Если вдруг встретишь Ванечку, скажи, чтобы искал меня в доме Оболенских.

Прасковья только хлопнула глазами.

— Это у князя, что ли?

— Да.

Она недоверчиво оглядела меня с головы до ног, словно до сих пор не могла поверить, что перед ней и правда Ксюшка с Хитровки, а не какая-нибудь переодетая барыня.

— Скажу, коли увижу.

Я кивнула и быстро отвернулась.

Находиться здесь вдруг стало тяжело. Душно. Будто стены давили со всех сторон.

Лизы больше нет.