Сила Немногих - Джеймс Айлингтон

Последней подошла Тара. Её рыжие заплетённые косы светились даже на фоне тёмно-серого хмурого неба. Голубые глаза смотрели на меня. Притягивающие. В них не было того блеска, что когда-то был в глазах Эмиссы, но была глубина. И несмотря на её обычную скрытность, в этом взгляде угадывалась теплота — та, что можно заметить, лишь зная её по-настоящему.

— Диа Саол с тобой, Деаглан. — Она обняла меня крепко, чего я не ожидал. Ещё больше удивило то, что объятие затянулось. Поначалу я решил, что тому есть другая причина, но когда её губы оказались у самого моего уха, а лицо отвернулось от Лира, она прошептала — так, чтобы друид не услышал: — Тебе нечего бояться Форнакса; ты уже доказал свою достойность. Скоро увидимся.

Прежде чем я успел спросить, что она имеет в виду, она уже отстранилась, и лицо её снова стало закрытым, не допускающим никакого ответа. Я последовал её примеру и просто кивнул. Она чуть улыбнулась. Развернулась и пошла обратно к остальным, не оглянувшись.

— Готов? — Если Лир и заметил лишний обмен между Тарой и мной, он ничего не сказал.

— Готов. — Мне хотелось поскорее разделаться с этим. За недели, прошедшие после Лох Траэналы, я наконец смирился с необходимостью разобраться в насцеанне и в том, как здесь используется Воля. Хотя опираться мне по-прежнему было почти не на что. Я знал, что когда применял его, никто не уступал мне свою Волю, — значит, я не мог каким-то образом вливать её в копьё. А моё странное ощущение копья, посохов Тары и друидов — всё это наводило на мысль, что дело в самих предметах.

Значит, это должны быть артефакты, созданные до Катаклизма. Иного объяснения я найти не мог. Поначалу это казалось маловероятным — ведь тогда выходило, что они и обеспечивают Волю для насцеанна, — однако в конечном счёте это было не более загадочным, чем Витаэрии у нас дома: они делали нечто похожее и при этом по-прежнему ставили Катен в тупик спустя сотню лет изучения.

Придя к такому выводу, я перебрал бесчисленное множество теорий о том, как их можно активировать: некий мысленный процесс — это очевидно, поскольку одно прикосновение, судя по всему, ничего не даёт. Думаю, что постоянные присказки Падрайга, которые я поначалу принимал за простые призывы сосредоточиться, на самом деле могут быть лучшей подсказкой. Они просты, но во многом напоминают принципы гармоники. Далеко не окончательный вывод — скорее интуиция, чем что-то научное, — но это лучшее из того, что у меня есть.

А пока что у меня есть только догадки. Я давно рвался к экспериментам, но из-за неизменной сдержанности Лира и его отказа вернуть мне копьё единственным способом подготовиться к этому загадочному испытанию оставались домыслы.

Я бросил тоскующий взгляд на отобранное оружие, в последний раз кивнул друзьям и последовал за друидом прочь от них — туда, где слабо алело поднимавшееся солнце.

СЛЕДУЮЩИЕ НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ ТЯНУЛИСЬ УДРУЧАЮЩЕ ВЯЛО — ЛИР почти ничего не говорил по существу, пока мы брели сквозь холодный воздух и нередко хлещущий ливень. Понимая, что о предстоящем испытании он ничего не скажет, я вместо этого расспрашивал о друидах, о Руарке и расколе внутри драои, о том, почему Роща так явно помогает Фиахре, — и получал в ответ лишь самые туманные отклики, если получал хоть что-то. «Скорее мёд из тумана выжмешь, чем тайну из друида» — так говорили мне другие. Лир не стеснялся подтверждать справедливость этих слов.

Тем не менее кое-что мне всё же удалось уловить — пусть больше из его поведения, чем из слов. Его сухость, разительно отличавшаяся от большей частью добродушного человека, которого я помнил по первому пути в Каэр Арас. То, как он непроизвольно передёргивал плечами всякий раз, когда я упоминал Руарка. Как в голосе его, вопреки настойчивым уверениям в беспристрастности истинных драои, так плохо скрывалась неприязнь, когда он говорил о Короле Фиахре.

Он был зол, и раздражён, и встревожен. Ни то, ни другое, ни третье — не добрый знак.

Наш самый долгий и интересный разговор состоялся ближе к концу третьего дня. Затянутое облаками солнце клонилось к закату, воздух снова резко холодал по мере того, как свет уходил с неба. Скоро мы должны были разбить лагерь, а я, как это часто бывало, погрузился в мысли — пытался прикинуть, как далеко мои друзья могут быть от Каэр Араса.

— Ты хорошо их знаешь? — Вопрос сорвался с губ прежде, чем я успел вспомнить, что вряд ли стоит его задавать. Но Лир взглянул на меня, и я продолжил: — Я имею в виду друидов в Роще. Тех, кто пошёл за Руарком.

Я ожидал его обычных уклончивых ответов, но к моему удивлению Лир просто кивнул. — Некоторых. Доннана, разумеется. И других.

— Это, должно быть, тяжело, — осторожно сказал я.

Долгая пауза — он обдумывал, что и сколько сказать. Затем снова кивнул. Медленно и глубоко. — Больше, чем ты можешь представить. Как драои, мы призваны действовать без предвзятости. Мы призваны стоять выше войн — нас призывают лишь для надзора за судом или примирением. За тысячи лет наши подлинные противоречия друг с другом можно пересчитать по пальцам одной руки. — Он выдохнул. — Драои должен хранить нечто куда большее, чем власть одного человека. Мы — хранилище знания и мудрости. Мы — закон и справедливость, история и связующее звено с богами. Лишь оставаясь в стороне, мы избегаем риска утратить всё это. Лишь держась особняком, мы остаёмся действенны. Они рискуют всем, поддерживая Фиахру вот так, и потому, когда я пытаюсь понять, как Руарку удалось убедить Рощу…

Я нахмурился, слыша его тихое отчаяние. — Но ты по-прежнему друид короля Ронана, — возразил я. — Разве твоя верность не ему?

— Я друид короля Ронана, — твёрдо поправил Лир. — Как и Доннан должен был быть им. Наш долг — давать советы и выносить суждения в делах, входящих в нашу сферу. Не повелевать. Не принимать сторон. Я отказал Роще в сведениях о местонахождении Лох Траэналы не потому, что Ронан имеет надо мной какую-то власть, а потому, что у них нет права