Эхо мертвого города - Наталья Тудаль

сама собой, потому что здесь, в этой комнате, в этот момент, не было нужды защищаться. Абсолютная, редкостная, драгоценная свобода от необходимости носить доспехи — физические и душевные.

В перерывах между поцелуями мы говорили — отрывисто, короткими фразами, которые были скорее продолжением прикосновений, чем отдельным разговором:

— Ты все еще считаешь, что нас нельзя исправить? — спросила она, отстраняясь на секунду, чтобы перевести дыхание.

— Нас — нет, — ответил я. — Но это не значит, что мы не можем исправить все остальное.

— Это твой ответ на любой вопрос? «Исправить все остальное»?

— Это мой ответ на вопрос, ради чего мы еще живы.

Она рассмеялась — на этот раз без горечи, просто тихий, искренний смех, от которого по краю ее раненого плеча пробежала легкая дрожь, — и снова прильнула ко мне.

Где-то за окнами шумел ночной город, не подозревающий, что в маленькой квартире на улице Медных Труб двое Искаженных нашли друг в друге нечто большее, чем союзников. Они нашли причину продолжать.

Когда дыхание выровнялось и сердце перестало колотиться о ребра, мы лежали на диване, который был слишком узок для двоих, и смотрели в потолок. Ее голова покоилась на моем плече, моя рука — на ее спине. Молчание было уютным, наполненным не словами, а тем, что словами не выразить: общим пониманием, общей болью, общей надеждой.

— Если мы выживем, — произнесла она наконец, и голос ее звучал сонно, расслабленно, — ты купишь мне новый шарф.

— Я уже пообещал, — напомнил я.

— И новые ботинки. И, возможно, ужин в приличном ресторане, а не ту дрянь, которую ты называешь чаем.

— Мой чай — лучший в городе, — возразил я, но в голосе не было ни капли искреннего возмущения. — И ты это знаешь.

— Я знаю только то, что ты зануда, — она закрыла глаза и вздохнула. — Но ты мой зануда. И это, Вэллс, единственное, что имеет значение.

Я не ответил. Я лежал и смотрел, как тени от эхо-фонаря танцуют на стенах, и думал о том, что завтра нас могут убить. Что Инквизиция уже, вероятно, вычислила нас. Что дневник Холланда, лежавший сейчас в сейфе, содержал информацию, способную либо разрушить систему, либо похоронить нас вместе с ней. Что Певец, страж Сердца Эфир-Града, существует не только в легендах, и что нам предстоит встреча с ним.

Но все это было завтра. Сегодня — здесь и сейчас — я впервые за долгое время не чувствовал себя одиноким. И это, Серафина была права, имело значение.

Глава 7

Собор Святого Резонанса возвышался над центром Города, как гигантский камертон, воткнутый в землю рукой некоего сумасшедшего бога-акустика. Его шпиль, увенчанный позолоченным резонатором, пронзал низкие осенние облака и, по слухам, в ясную погоду был виден даже с окраин. Семь ярусов, каждый по тридцать метров в высоту, поднимались от массивного основания, и каждый ярус был настроен на свою ноту — сложнейшая архитектурная симфония из камня, металла и эфирных схем, созданная еще во времена Тартара и отреставрированная Синодом после Великого Диссонанса. Днем собор гудел от песнопений, а ночью, когда службы заканчивались и паломники расходились, он продолжал звучать: низкий, инфразвуковой гул, который нельзя было услышать ушами, но можно было почувствовать — грудной клеткой, зубами, костями, — разливался по окрестным кварталам, и старожилы утверждали, что именно этот гул помогает им спать спокойнее. Я же полагал, что он помогает Инквизиции контролировать настроение населения, но свое мнение держал при себе.

Мы с Серафиной стояли на противоположной стороне Соборной площади, укрывшись за колоннадой старого купеческого дома, и разглядывали главный вход. До утренней службы оставалось около часа, и площадь уже заполнялась первыми паломниками — скромно одетыми Безмолвными, которые пришли засвидетельствовать почтение Святому Резонансу и, возможно, получить каплю эфирного благословения, раздаваемого Гармонизаторами по праздникам. Мы не были похожи на паломников — даже в простых серых плащах поверх нашей обычной одежды, — но это не имело значения: среди прихожан хватало приезжих, и никто не станет приглядываться к двум незнакомцам, которые скромно войдут через боковой неф и смешаются с толпой.

— Напомни мне, — прошептала Серафина, поправляя косыночную повязку на левом предплечье, которую она умудрилась скрыть под складками плаща, — почему мы идем в самое логово врага? Разве в дневнике Холланда не было других зацепок?

— Были, — ответил я, не отрывая взгляда от входа. — Но эта — ближайшая и самая конкретная. Холланд писал, что вход в Разлом, ведущий к Эфир-Граду, находится под храмом-ретранслятором старой постройки. В Городе есть только один храм, построенный еще тартарианцами и не разрушенный Диссонансом, — Собор Святого Резонанса. Все остальные — новоделы Синода. Если Холланд прав, то под криптой этого собора есть вход, который Архитекторы используют для сообщения с Разломом.

— Или это ловушка, — заметила Серафина.

— Или ловушка, — согласился я. — Именно поэтому мы идем под видом паломников, а не прорываемся через главные ворота с боем. Если вход действительно там, мы его найдем. Если это ловушка — мы хотя бы будем знать, что Инквизиция нас ждет, и сможем подготовиться.

— Твой оптимизм, Вэллс, — она покрутила головой, — это нечто.

— Это не оптимизм. Это расчет. Оптимизм предполагает веру в лучшее, а я предпочитаю опираться на вероятности, а не на веру. Старая привычка — мой наставник говорил, что вера утешает, но расчет спасает.

Мы двинулись через площадь. Утро было серым и промозглым, с неба сыпалась мелкая водяная пыль, и толпа паломников куталась в плащи, опускала головы, прятала лица — идеальные условия для маскировки. Я слегка прихрамывал, опираясь на трость, и за годы практики это вошло в кровь настолько, что даже сейчас, когда в кармане лежал заряженный глушитель, а под полой плаща — два метательных ножа, походка оставалась безупречно-убедительной. Серафина шла рядом, изображая смиренную спутницу, и это давалось ей с трудом — каждые несколько шагов она порывалась ускориться, и мне приходилось сдерживать ее легким прикосновением к локтю.

Собор встретил нас запахом ладана, разогретого воска и эфирного конденсата — той специфической смеси, которая отличает действующие храмы от музейных залов. Главный неф тонул в полумраке, рассеиваемом сотнями масляных лампад, и от этого полумрака стены, украшенные резными панелями с изображениями сцен из жития святых Гармонистов, казались живыми, дышащими. Где-то в вышине, под самым куполом, звучал хор — Гармонизаторы