Евианская сталь - Джейн Йолен

есть ещё один — но я тебе его пока не назову, ибо это сокровеннейшая наша тайна. Внимай: созданное Дщерьми Евы, воистину поражает. Это известно всем мужам, и оттого они являются через воды сюда, за нашими клинками. Они ненавидят, что вынуждены являться, но знают, что такие клинки можно купить лишь на этом священном острове, в нашей кузне. Эта сталь пресекает зло, поражая цель в самое сердце.

Девушка кивнула, заворожённая столь пламенной речью.

— Не имеет значения, дитя, создаём ли мы короткий клинок, или тот, что римцы прежде прозывали «глад-уж». Не имеет значения, создаём ли мы длинный клинок или обоюдоострый. Если это евианская сталь, она воистину поражает.

Ладонь ковательницы стремительно рассекла воздух, отчего девушка два раза моргнула, но больше не двинулась, так и держа косичку во рту.

Прочитав такое, необыкновенно длинное для себя, наставление, матушка Геста отворотилась от ученицы и вновь принялась за работу. Под короткими рукавами туники мышцы ковательницы то вздувались, то уплощались. Причудливой нитью бусинок по рукам сбегал пот, пока она била молотом по мечу, оглаживая, формируя, вбивая кривизну и выступы, видимые лишь её глазу, ощутимые лишь её пальцам. Правая рука била, левая, испещрённая тонкими шрамами, придерживала.

Немного погодя девушке, от усталости и едкого дыма, стало всё труднее удерживать глаза открытыми. Она выпустила косу и та бессильно упала на полотняную рубаху, оставив там чуть влажное пятнышко. Элейна протёрла глаза, но жаловаться поостереглась.

С виду матушка Геста ничего не заметила, но огонь убавила, а неоконченный меч положила на каменную перегородку. Затем обтёрла руки о кожаный передник и повернулась к девушке.

— Я порядочно проголодалась. Пойдём-ка в сад, там матушка Сонда нас покормит.

Она не взяла Элейну за руку, потому что сама стеснялась подобной сентиментальности. На Евалонии давно шутили, что вся любовь Гесты досталась кузнице. Но ковательнице пришлось по нраву, что девушка сразу же порысила рядышком, без запинки и промедления. Мешкотный ученик — не ученик, как частенько поговаривала матушка Геста.

Они шагнули из хижины наружу и угодили в шумное торжество дня. Гесту, едва ли не поселившуюся в сумрачной кузне, всегда радовали пташки и пёстро-зелёный натиск пейзажа, сливающегося вдали с заболоченной рекой. Но с такой же радостью она возвращалась к огненному горнилу, где инструмент становился продолжением руки, послушно вздыхали меха и металл звенел о металл.

На траве был расстелен кусок ткани, где ждало множество накрытых тарелок. Кувшин разбавленного вина — Геста терпеть не могла, когда при работе у горна в голове гулял хмель — а в довершение картины, ещё и пара глиняных кубков.

— Иди, — велела матушка Геста.

Это слово будто спустило девушку с поводка — она кинулась к скатерти и села рядом, но ни к чему не притронулась, пока Геста сама не опустилась на землю и не раскрыла первую тарелку. Вот тогда Элейна взяла ломтик яблока и забросила его в рот.

Тогда Геста припомнила, что уже настал полдень, а девушка прибыла накануне, поздним вечером, всю ночь проспала в удобной кровати матушки Сонды и с самого пробуждения ничего не ела. Впрочем, просить за это прощения не стоило. Такое лишь портит послушниц. А эта девушка, как было известно Гесте, — дочь вавассора, значительного человека из Эскалота. Она не прислуживала, но сама привыкла к слугам, так что потакать ей сейчас не следовало. Геста кротко, но непреклонно пожурила ученицу.

— Дитя, эта еда никуда не убежит, — сказала она. — Потихоньку-полегоньку и размеренно, вот как подобает. Явившийся за клинком садится за стол в гостевом доме и по манерам он судит о нас, а мы — о нём. Тот, кто жаден, заплатит за клинок вдвойне. Во всём, во всём потребна выдержка.

Девушка попыталась есть медленнее и поперхнулась.

Геста до половины наполнила кубки и один торжественно вручила Элейне. Девушка глотнула вина и кашель сразу как рукой сняло. Геста сделала вид, будто ничего не было.

— Когда доешь, собери кубки и тарелки, и отнеси их в тот домик на воде. Там тебя встретит матушка Арджента и прочтёт первую главу «Книги Сияния». Слушай получше. Уши — дочери памяти.

— Матушка Геста, я умею читать, — тихонько проговорила девушка. Не похваляясь, а просто сообщая.

— Умеешь? Тогда завтра прочтёшь мне главу про огонь.

Геста не стала упоминать, что сама, будучи дочерью безземельного вассала, чтению так и не выучилась. Неважно было, как ты приходишь к «Книге» — зрением или слухом. Некоторые читали её, а некоторым её читали; но в глазах Богини ценились все, как и сулила Арджента много лет назад, когда они с Гестой ещё были девочками. Так до сих пор утешала себя Геста.

— Да, матушка, — отозвалась девушка. Её голос звучал необычайно низко и хрипло для таких лет, хоть и негромко. Этот голос пришёлся бы к месту в кузне. Прошлая послушница говорила плаксивым тоном; надолго она на острове не задержалась. Но эта девушка, с большими глазами, глубоким голосом и сердцевидным личиком под водопадом чёрных волос, была такой очаровательной крошкой, что матушки Сонда, Лисанор и Кэтвин наверняка заберут её в гостевой дом, как бы она замечательно ни ковала. Временами, подумалось Гесте, Богиня бывает жестока.

Наблюдая за девушкой: как она ест, а после привычным жестом утирает рот полотняным лоскутом, Геста вспомнила, как досадно было ей самой отучаться пользоваться для этого рукавом. И улыбнулась, ибо за этим воспоминанием пришло другое: как рослая и костлявая десятилетняя девочка-сирота — она сама в былые времена, бросилась в холодные воды Тамора всего на несколько мгновений опередив барона, предъявлявшего права на её тело. Он принуждён был отступить, разразившись вслед жутким проклятьями, ведь сам-то плавать не умел и был уверен, что девчонка потонет. Но сила отчаяния и безумное стремление помогли ей доплыть через солоноватую стремнину до острова, куда тот могущественный барон не посмел бы приблизиться и в лодке, так его страшили слухи про чары. А девочку, так наглотавшуюся воды, будто выпила всю реку, вытащила из камышей прежняя ковательница и, со смехом прозвала «Мой сей», как в том древнем предании. И никогда больше Геста не пересекала Тамор, ни разу за сорок лет.

Посреди Гестовых раздумий, девушка встала и принялась убирать тарелки под звонкие трели скромной бурой пташки, каждый день по весне заливающейся с яблоневых ветвей, словно флейта. Это казалось предзнаменованием. Геста решила сказать матушке Сонде, какое птичье им подойдёт дочери вавассора — Дрозд.

В спальне, где поселили Элейну, было ещё три девушки. Двое застилали свои постели, а одна сидела у окошка и