Евианская сталь - Джейн Йолен

— притчу о верности. За последние несколько месяцев их маленькую обитель терзало проклятье переметчивости, будто какой-то червь из сердца понемногу прогрызал себе путь наружу. Под тем или иным предлогом их покинули четыре послушницы — слишком уж много за такой малый срок. У одной девушки приключился кровавый понос и её родители решили, что лучше пусть она умрёт дома. Другая девушка так сильно тосковала по дому, что учению не поддавалась вовсе. Третья оказалась слишком глупой, чтобы вообще чему-то учиться. А четвёртую отозвали домой, чтобы выдать замуж. Замуж! Простая фишка в отцовской игре, интригах знати. От этой игры Сонда убереглась, голодая до тех пор, пока отец в отчаянии не позволил ей присоединиться к Дщерям Евы. Впрочем, у него оставалось ещё семь дочерей, которых нужно было уламывать. И, словно утраты этих послушниц было мало — девушки всё время появлялись и уходили — обитель покинули и две женщины из принявших полный обет: одна — ходить за старыми родителями при смерти и управлять землями, пока братья не вернутся с войны. А вторая, прожив на острове двадцать лет, сбежала с мельником из Корнуолла, только-только овдовевшим; сбежала и стала его четвёртой женой. Вот тебе и верность!

Дочитав, Сонда минуту постояла, опустив ладони на кромки «Книги». Она обожала это ощущение под пальцами, будто от самого прикосновения к пергаменту в руки впитывался текст. Сонда завидовала матушкам Моргане и Мари, которые умели писать и рисовать иллюстрации. Они снимали с «Книги» новую копию, которую навсегда оставят в трапезной, дабы не приходилось каждый день носить эту — старую, ветхую и драгоценную.

Наконец Сонда вновь уселась на своём табурете, по правую руку от матушки А.

Матушка А на мгновение склонилась вбок и похлопала Сонду по колену. Затем глянула направо и налево, окинув взглядом всех восьмерых женщин.

— Сёстры мои, — начала она, — завтра наша возлюбленная дочь Вирео примется за клинок.

Элейна проснулась оттого, что кто-то плакал. Она и сама уже две недели еле сдерживала слёзы, поэтому тихие рыдания разбередили её и, не удержавшись, девушка принялась шмыгать носом и глотать слёзы — такое хныканье нянюшка Бесс всегда звала «медвежьим нытьём».

Она так расшумелась, что не услыхала, как та, что начала рыдать первой, затихла и перебралась к ней на кровать, но внезапно ощутила тепло девичьего тела и крепкое объятие.

— Тише, тише, моя Кушка, — прозвучало рядом и Элейну погладили по волосам.

Она подняла залитые слезами глаза. Свечи не горели и луна не заглядывала в окна. Тёмная фигура рядышком оставалась безликой, но девушка узнала этот голос.

— Ох, Вира, — прошептала она, — я ведь не собиралась рыдать.

— Как и я, малышка. Все эти бесконечные недели ты отважно держалась. Я видела и восхищалась. Но, боюсь, ты рыдаешь из-за меня.

— Нет, не из-за тебя, Вира. Ни за что. Просто я очень тоскую по отцу. И по Лавейну, моему брату, прекраснейшему мужчине на всём свете.

Вира рассмеялась и взъерошила Элейне волосы.

— Ах, Кушка, не бывает прекраснейшего мужчины. Для женщин, которые с любовью служат сияющему пламени богини, все мужчины одинаковы.

— Если я больше не смогу любить Лавейна, тогда и быть здесь не желаю, — девушка вытерла глаза.

— Ты сумеешь пережить эту утрату. Я-то пережила, — Вира откинулась на спинку кровати.

— Тогда отчего эти рыдания? От них я и проснулась, — проговорилась Элейна.

Вира яростно шикнула и огляделась по сторонам, но две прочие девушки преспокойно спали.

— Ты рыдала. У окна. Признайся, — зашептала Элейна.

— Да, милая Кушка, я рыдала. Но не из-за того, что лишилась отца или брата. И не из-за дома и владений. Я оплакивала завтрашний день и послезавтрашний, а особенно — третий, когда должна буду довершить клинок.

Вира встала и отошла к окну.

Элейна увидела мелькнувшую в потёмках тень, и содрогнулась. Тоже поднялась и, вздрогнув от стылого камня под камышом, быстро просеменила к Вире, севшей у распахнутого окна.

Снаружи от Тамора доносились заунывные стенания: отчасти работа ветра, отчасти — воды. Слышался охотничий клич совы — негромкое нарастающее уханье.

Элейна вытянула руку и тронула Виру за плечо, задеревеневшее под домотканой рубахой.

— И что же тебя страшит? Боишься обжечься? Или боишься клинка? Когда-то у меня была служанка, которая белела, как иней, если на глаза ей попадался нож, вот глупышка.

— Я боюсь пораниться. Боюсь… крови.

— Какой крови?

Во мраке Вира обернулась к Элейне и та вдруг увидела, как в затенённых глазах вспыхнули две крохотных искорки.

— Тебе ещё не рассказывали про кровь?

Элейна покачала головой. Затем сообразила, что в темноте это движение можно не заметить и шепнула:

— Нет. Ещё нет.

Вира вздохнула, и это так на неё не походило, что Элейна едва проглотила комок в горле.

— Скажи мне. Умоляю.

— Мне не следует.

— Но они вскоре скажут.

— Пусть это будут они.

— Но нужно узнать сейчас, иначе, как же я утешу тебя, утешавшую меня все эти недели.

Элейна сняла руку с плеча Виры, ухватила локон своих волос, которые распускала на ночь и сунула в рот — уже почти позабытым жестом.

— Ох, Кушка, не считай меня трусихой, но, если рассказать тебе то, чего не следует… не хочу, чтобы ты подумала, будто я лгу.

Голос Виры был очень печален.

— Я ни за что…

— Если расскажу, то подумаешь.

— Ты просто прелесть, — ответила Элейна, словно приносила клятву верности. — Ты единственная, кто приняла меня, беседовала со мной и слушала. Все прочие — пустоголовые болтушки, свистящие на одной ноте, как деревянные свистульки.

Одна из любимых поговорок нянюшки Бесс.

— Даже не подумаю, что ты можешь лгать. Ни сейчас и никогда.

Вира опять повернулась к окну и два светящиеся точки погасли. Она заговорила, будто с рекой и тихие слова улетали по ветру. Чтобы уловить их, Элейне приходилось вслушиваться.

— Наши клинки куются в трёх элементах из четырёх — в огне, воде и воздухе.

— Я знаю.

— Но четвёртый, который и создаёт евианскую сталь, воистину поражающую, — это тайна, поведанная матушке Моргане некромантом с Востока, где даже ветры напоены волшебством и в каждом вздохе полным-полно духов.

— И каков же четвёртый элемент? — прошептала Элейна, хотя уже со страхом догадывалась.

Помешкав, Вира всё же сказала:

— Кровь. Кровь девственницы, невинного ребёнка либо бездетной старой девы. Кровь берётся из руки, там, где жила бежит к сердцу. Левой руки. Вот тут..

И тень наполовину высунула теневую руку в окно.

Элейна тряслась и не только от холода.

— Несколько раз обработав клинок, отбив окалину, проковав, придав форму и раскалив, его окунают в серебряный