Книжный дракон - Вальтер Моэрс

пишу по тем же причинам, по которым не пишет большинство людей. Потому что им неохота годами таскаться с парой навязчивых идей в голове, из которых когда-нибудь, возможно, получится роман. Ф-ф-ф… Кому это нужно? Только писателям. Только литераторам. Кроме них, только дети и душевнобольные мысленно разговаривают с персонажами, которых сами себе придумали. Вот чем, собственно, занимаются литераторы: сходят с ума, медленно и методично. Предложение за предложением, страница за страницей, глава за главой, книга за книгой, день за днём, год за годом. Пока наконец не построят из бумаги и букв свою собственную психушку, где им одним и позволено жить. Кому такое нужно? Только чокнутым! Во всяком случае, не мне.»

«Если смотреть на это так…» — ответил я с подобающей осторожностью.

«Книги нравятся почти всем, но кто добровольно берётся их писать? Ты с тем же успехом мог бы спросить меня, почему я не люблю пить сабельную политуру. Или купаться в жидкой лаве. Писать, должно быть, ужасно! Большинство людей думают так же — даже если любят литературу. Они хотят читать. И этим вполне довольны. Даже счастливы. Вероятно, за несколько часов чтения книги они испытывают больше счастья, чем автор за годы её написания.» Лицо дракона приняло мечтательное выражение, которое быстро исчезло. «Даже сами писатели предпочли бы не быть писателями, если верить их писаниям, ты знаешь?»

Натавиел указал одним из когтей себе за плечо, на спину. «В одном только моём чешуйном покрове найдётся несколько сотен книг, в которых писатели сетуют на свою участь. И делают это остроумно, основательно и убедительно — но и горестно. Писательство представляется им тюрьмой, пыткой, проклятием или болезнью.» Натавиел наклонился ко мне и дохнул мне в лицо влажным дыханием. Теперь он пах так, как иногда пахнет в нашем книжном лазарете в Кожаном гроте: высококачественным книжным клеем и тончайшим жиром для кожи. А именно тогда, когда мы снова перевязываем особенно много раненых книг одновременно.

«Почти никто из них не рад своему таланту, поверь мне! — продолжал Натавиел. — Гораздо чаще они в смятении. Потрясены. Обижены! Или напуганы. Боятся чистого листа бумаги! Боятся исписанного листа бумаги! Боятся публики! Боятся слишком малой публики! Боятся слишком малого числа идей! Боятся слишком большого числа идей! Боятся рецензий! Боятся отсутствия рецензий! Страх, страх, страх!» Дракон злобно хихикнул. «И это жалобы одарённых писателей, в которых Орм так и шумит. Так называемых избранных. Вероятно, это единственная работа, которая никогда не кончается. Даже во сне. Ты представляешь, сколько писателей жалуются, что просыпаются посреди ночи? Что вскакивают со сна и должны записать идею, пришедшую им во сне? Идею, которая на следующее утро, скорее всего, окажется совершенно идиотской и ни на что не годной? Все они чокнутые, поверь мне! А ты спрашиваешь меня, почему я не пишу? С-с-с…» Дракон смотрел на меня так, словно крыша поехала у меня самого.

«П-прости, — заикаясь, сказал я. — Я думал, это хороший вопрос.»

Натавиел усмехнулся. «Так и есть, малец! Так и есть! Я просто хочу тебя немного подразнить. Нет: в твоём случае это даже самый верный из всех вопросов. Только задаёшь ты его не тому.»

«А кому же ещё?» — растерянно спросил я и огляделся. Здесь были только дракон и я. «Кому ещё мне задавать этот вопрос?»

«Самому себе. Потому что настоящий вопрос таков: почему ты, собственно, не пишешь книгу?» Дракон усмехнулся ещё шире, чем прежде. «Ну? Верно?»

«Что?» Я совершенно не понимал, почему снова покраснел. И почему чувствовал себя пойманным с поличным, как взломщик. Я — писать книгу? Я был книжнецом, а не писателем. Честно говоря: эта мысль никогда ещё не приходила мне в голову. Но почему тогда я почувствовал, что это обо мне?

Дракон придвинул ко мне свой огромный череп так близко и так назойливо, что от его горячего дыхания я вспотел. «Попал в точку, а? Х-х-х… — выдохнул он. — Ты здесь не для того, чтобы узнать что-то обо мне, а для того, чтобы узнать что-то о себе. Как все, кто сюда приходит. Я не энциклопедия, а оракул. Это не игра в загадки. Меня спрашивают, чтобы узнать что-то о себе. Меня спрашивают, чтобы поставить под вопрос самого себя. Мне задают вопросы, которые не решаются задать самим себе.»

Дракон ноздрями втянул с болотной земли клочок тумана, глубоко вдохнул его и выдохнул через рот тонким паровым колечком, которое, клубясь, поплыло прочь. «Да-а-а… — сказал он, — поэтому я предпочитаю вместо конкретных ответов загадывать людям загадки. Они уходят домой и думают над ними. А потом уже не могут перестать думать и сами решают свои проблемы. Вот так просто.»

«Так просто?» — глупо повторил я, лишь бы хоть что-нибудь сказать.

«Да. Оракульствовать ничуть не сложнее. Если ты вдруг решишь избрать карьеру оракула, теперь ты знаешь, как это делается. Настоящим вручаю тебе диплом оракула!» Он сделал в мою сторону благословляющий жест лапой и кротко улыбнулся. «Да я ни черта не знаю! В большинстве случаев люди и сами заранее догадываются о решении своих проблем. Им нужно подтверждение, а не ответ. Печать, а не совет. Ответы они уже сформулировали в своих вопросах. Я читаю это по их лицам. А по твоему лицу, малец, я читаю вот что: ты больше не хочешь быть только читателем. Ты больше не хочешь только потреблять книги. Ты больше не хочешь, чтобы тебе подавали еду. Ты хочешь сам стоять у плиты. И чувствовать огонь. Ты проглотил достаточно книг. Теперь ты хочешь сам писать книги! Верно? Ты хочешь стать писателем, малец!»

На это был только один ответ. «Да, — прошептал я. — Я этого хочу.»

Пророчество Натавиела

Я заметил, что Хильдегунст Второй совершенно погрузился в свой рассказ: это выдавали и его безмерно сияющий глаз, и широкие драматические жесты. Я заворожённо слушал его увлекательную речь.

— «Поздравляю!» — воскликнул дракон и ухмыльнулся. «Я так и знал! У тебя не все чашки в шкафу. Ты и впрямь хочешь стать писателем. Я узнаю безумного поэта, когда вижу его! Даже если он ещё ни строчки не написал». Он придвинулся так близко, что я увидел своё отражение в его зрачке.

«У вас в глазах есть что-то такое. Что-то… Да как бы это назвать? Оно такое…» Голос его вдруг стал неуверенным. «Такое… такое…