Семиградье. Летопись 2. Травы на Пепле - Егор Александрович Данилов

– Мы уже знаем об этом, Амаль.

– Уже знаете? Но почему тогда…

– У тебя и так хватает проблем, чтобы думать еще и об этом. Но раз уж ты все видишь, знай – в движение пришла вся Пустыня. Оазисы собирают фейлаки, и скоро в аль-Джами будет не протолкнуться от альмаутских воинов. Оставайтесь там, немного передохните, пока у вас еще есть время. Однако боюсь, что его осталось совсем немного. Ты нужен аль-Харифу. Нужен ему в аль-Джами.

– Насколько все плохо? Как долго продержится Завеса?

– Мы не знаем наверняка, но готовимся к худшему.

– Значит, война?

– Культам нужны союзники. Им ударили в спину, и альмауты могут извлечь из этого выгоду. Но ты прав, без кровопролития в этот раз вряд ли удастся обойтись. Насколько мы знаем, проблемы не только в Факсе. Все Семиградье охвачено пожаром гражданской войны.

Амаль тяжело опустился на камни. Его охватил ужас. Казалось, последние дни только надежда, что все как-нибудь обойдется, не давала авалу пасть духом. Но с каждым словом Карима аз Джасуса эта надежда таяла, обращая в пепел все, что ему было дорого: мирную жизнь, прекрасные оазисы Пустыни, отчий дом в аль-Харифе и Университет в аль-Джами. Быть может, он никогда до конца не понимал трагичный смысл пророчества Захира аз Аслафа, автора «Предзнаменований», сказавшего однажды: «Падут Колонны Неба под плач из аль-Джами». Ведь если бы это было иначе, он ни за что не оставил бы Инас у берегов эль-Бадру и старался бы насладиться каждым мигом спокойной жизни, который у них остался. Его поездка в Семиградье не дала ничего. Ни ему, ни аль-Харифу, ни альмаутам в целом. Он не смог изменить предначертанное. Быть может, было слишком поздно. Но вероятно и другое. У него просто не было шансов.

– Амаль, если это все, то я отключаюсь, – послышалось из хадита.

– Да, у меня все, – вздрогнув, ответил авал.

– Будь в аль-Джами. Скоро туда прибудут наши караваны.

– Понял.

Хадит замолчал. Перед авалом всеми оттенками кианита и циркона переливалась Завеса. Асфара готовилась спрятаться за старшего брата, чтобы покинуть небосклон со стороны серпа и появиться завтра из-за копья. Могучий Азрах подставлял широкую спину, дабы укрыть сестру на время ночи. Понимал ли он, какие страдания может принести людям? Волновало ли это его?

– Я искала тебя, – услышал Амаль голос Амани.

Она подошла к нему незаметно и теперь стояла совсем рядом. В ее растрепанных волосах играли разноцветные блики, а кожа казалась сотканной из лучей света, яркими стрелами пронзавших Завесу и озарявших ее лицо.

– Составлю тебе компанию? – спросила Амани.

– Да, конечно. – Авал кивнул.

Она села рядом и начала молча накручивать прядь волос на палец правой руки.

– Ты знаешь, там, в аль-Джами, мне показалось, что все приходит в равновесие, – наконец проговорила она.

– В смысле? – не понял Амаль.

– Много лет я прожила на краю Пустыни. Ждала тебя, но мы никак не могли встретиться.

– Ты ждала меня? Зачем?

– Ты еще не чувствуешь? – Она повернулась к нему и приблизилась, заглядывая прямо в глаза.

– Не чувствую что?

Она прикоснулась к его плечу, провела пальцем по щеке. Как тогда, в аль-Джами, его сердце забилось быстрее. Ее рука опустилась ему на грудь и остановилась на животе.

– Ты горячий, – выдохнула Амани.

Она чуть прикрыла глаза, а его потянуло к ней с непреодолимой силой. Он положил руку ей на талию, она слегка изогнулась. Ее горячие и влажные губы словно сорвали с петель дверь, разделявшую их последние дни. Он переступил порог, она поманила его за собой, туда, где мир сужался до ощущений. Где не важны уже были ни Башни, ни Завеса. Где были только двое и их чувства, сплетенные в единое целое, большое и необъятное, словно море, со всех сторон окружающее путника, который вышел на край мыса Асвад. Желание, древнее, как само время, охватило их с ног до головы, и лишь Светила смущенно наблюдали за сплетением тел, продолжавших стремиться навстречу друг другу, даже когда между ними не осталось уже ничего.

Светила заканчивали Третий Оборот, мир вокруг погружался в кромешную тьму, а Амаль и Амани, укрывшись плащами, засыпали под завывание ветра между горных отрогов, обнявшись и согревая друг друга, словно это была их последняя ночь и назавтра они неизбежно расстанутся. Будто их объединяло нечто большее, чем животная страсть. Нечто большее, чем авал мог бы понять и осмыслить. Нечто из другой жизни, ставшей вдруг реальностью.

***

Аль-Джами встретил их приветливо. Они разместились в одном из множества Домов Постояльцев, шумно отпраздновали возвращение в Пустыню, и дни потекли один за другим, похожие друг на друга, как песчинки на вершине бархана, и наполненные праздным ничегонеделанием.

Башир много пил, и Амаль понял, что друг его гораздо сильнее переживал падение Башен и те неизбежные изменения, которые оно должно было принести, чем пытался это показать.

– Прости, Амаль, – говорил он нетрезво. – Но мне н-надо. Один Азрах знает, сколько у н-нас осталось времени и зачем н-нас держат в аль-Джами, если миссия н-наша провалена. О, Пустыня, н-ну почему сегодня так сложно говорить?

– Боюсь, у меня нет хороших новостей… – отвечал авал, обеспокоенный состоянием гиганта. – Но твоя последняя фраза не вызывает вопросов. Ты пьян, Башир.

– О нет! Как мог ты такое подумать, авал? Я трезв как… как… Духи Пустыни, как же там говорят? Как лучший самоцвет из сокровищницы аль-Джахара!

Башир уходил в очередной кабак, чтобы вернуться только под утро, а Амаль смотрел на это сквозь пальцы, хотя и предпочел бы, чтобы гигант поскорее пришел в себя.

Расул вел себя иначе. Он подолгу сидел в одиночестве под тенью пальм и изучал какие-то книги, чего раньше авал за ним не замечал. Однажды Амаль поинтересовался, что тот читает.

– Всякое. Мне стало интересно, что пишут о Башнях альмаутские мудрецы. Поднял старые связи в Университете, чтобы добыть пару книг. Интересное чтиво, оказывается. Хотя, по правде сказать, о Башнях тут почти ничего.

– И кого ты читаешь?

– Попался мне Гияс аз Фарех и, кажется, теперь не отпускает, – улыбнулся Расул.

– Ты не слышал о нем раньше?

– Кто из альмаутов не слышал о Гиясе? Конечно, слышал, но сам не читал. И