Маскарад Мормо - Мария Понизовская

спеша заглянуть в его лицо. Солнцева пыталась вслушиваться в тишину комнаты, желая обнаружить раздражающее тиканье часов. В нём, обычно нервирующем, сейчас она искала успокоение. Но стрёкота не было, как бы она ни пыталась его уловить.

Солнцева заставила себя посмотреть в зеркало. Встретилась взглядом с чёрными, как сама бездна, глазами, влажно блестящими в лунном свете. Они смотрели в ответ из глубоких впадин глазниц.

У неё перехватило горло.

У двойника в зеркале не было лица. Не было носа – только два тёмных грушевидных провала, не было рта – только безгубая прорезь, тянувшаяся от щеки к щеке. Кожа, серая и местами бугристая, тонкая, как тетрадный лист, белела ярким пятном в полумраке.

Резко скрутило живот. Боль такая внезапная, но такая острая – будто кто-то полоснул по нему ножом.

Два глаза, чёрных и блестящих, как панцири жуков, таращились из темени тоннелей глазниц в отражении.

Рот сам собою раскрылся, и, прежде чем Солнцева успела о чём-то подумать, отражение повторило её движение. Белая тонкая кожа двойника потрескалась, растягиваясь вокруг тёмного провала, раздвигающего прорези рта.

Из горла Солнцевой вырвался истошный вопль. Такой силы, что вспорол глотку, что от него заложило уши. Она не могла слышать ничего, кроме него – собственного надсадного воя.

Зеркало вторило ей. Но беззвучно.

Солнцев кричала и кричала, не в силах отвести глаз от твари в зеркале. Кричала, пока дыхание не закончалось.

– Алик? – раздалось вдруг где-то вдалеке.

Голос… мужской или женский – понять было сложно. Солнцева не могла и пошевелиться, не могла отвести глаз от зеркальной поверхности, слишком напуганная собственным отражением. Пот катился по спине, щекоча кожу. А она таращилась в зеркало, и зеркало таращилось в ответ.

– Алик!

Ручка двери скрипнула где-то за спиной. И в следующий миг, а может через целую вечность, дверь распахнулась.

Из груди вырвался новый вопль, такой же истошный и такой же болезненный.

– Солнцева!

Чьи-то пальцы вцепились в плечи. Ногти вошли в кожу так глубоко, что заставили Солнцеву распахнуть глаза. Она вскрикнула.

– Солнцева!

Её всю трясло. И не в состоянии сориентироваться в пространстве, она с несколько мгновений не могла понять, почему перед ней нет никакого зеркала, почему саднит плечо и локоть. И где она вообще находится.

Чьи-то руки трясли её. И Солнцевой потребовалось время, чтобы признать в белом и взволнованном лице перед собой – Ладино.

– Проснулась?

Она моргнула один раз, второй. И, наконец, села, медленно оглядываясь.

– Ч-что… Почему ты здесь? – спросила Солнцева, только теперь осознав, что сидит на полу, а подушка и скомканное одеяло валяются поодаль.

– Ты кричала. – Лада всё ещё крепко держала её за плечи. – Очень громко. Солнцев-младший был у двери, но я его не пустила. Моли предков, чтобы сюда не пришли дед с отцом.

У Лады был всклокоченный вид.

– Всё в порядке, – сказала сестра с таким неуверенным лицом, что оставалось загадкой, кого она пытается убедить в этом больше: сестру или себя. – Просто сон.

Но это был не просто сон.

Солнцева аккуратно высвободилась из чужих пальцев и поднесла руку к вороту, коснулась пальцами талисмана, хорошо прощупывающегося сквозь ткань сорочки. Заячья лапа, теперь вечный спутник и сама удача. Она уже успела принести ошеломительный успех на академической диагностике.

– Да, – пробормотала Солнцева. – Просто сон,

Вот только её видение было слишком уж реалистичным, подробным – она помнила каждую чёрточку мальчишкиного лица. И ещё луну… Луну, которую она не видела никогда прежде.

Лада призвала с пола подушку и одеяло. Она всё не сводила глаз с младшей сестры, которая ссутулилась под чужим взглядом. Окончательно проснувшись, Солнцева почувствовала себя рядом с Ладой совсем неуютно. Они так ни разу и не поговорили о ритуале жертвоприношения. Заячья лапа работала, экзамены, сданные на редкость удачно, остались позади. А Солнцева… почему-то больше не могла находиться рядом со старшей сестрой. Да Лада и сама с каждым днём отдалялась всё больше. Они почти не оставались наедине. Даже гадали вчера вместе с её женским кругом. Чем ближе был День П., тем меньше они разговаривали, хотя Неделя тишины ещё официально не началась.

Лада вдруг быстро и натянуто улыбнулась и перекинула косу за спину.

– Ну… – неловко сказала она. – Ладно, уже поздно.

– Да. – Солнцева опустилась на кровать. – Спасибо, что…

– Да не за что. – Лада спешно развернулась и направилась к двери, прежде чем смешливо добавить: – Кричи потише в следующий раз.

Кончики её кос подпрыгивал на каждом шагу. Это казалось смешным и пугающим одновременно. Лада в широкой и длинной ночной сорочке и с разболтанной причёской была будто другим человеком. Обманчиво неопасным.

Солнцева смотрела ей вслед, теребя шнурок заячьей лапы. Она должна была испытывать к сестре благодарность, но всё больше ощущала разрастающуюся пустоту.

– Лёгкой ночи, – бросила Лада, так и не обернувшись.

– Лёгкой ночи, – едва слышно отозвалась Солнцева, когда дверь за сестрой затворилась.

Она откинулась на подушки и прикрыла глаза. Но прежде чем успела сосчитать до ста – как делала всегда, чтобы уснуть, – в голову снова прокралась мысль о вчерашнем вечере и женском круге. Они гадали вчера.

Они гадали вчера.

Солнцева распахнула глаза. «Алик!» – женский крик, который она слышала вечером, был похож на тот, что раздался во сне.

«Просто я впечатлительная, это совпадение».

И всё же вчера вечером они гадали на суженого. И хотя к Солнцевой так снова никто и не пришёл, она точно знала, что слышала. И что видела во сне.

«В этом нет никакого смысла», – растерянно думала она.

Наверняка сон был просто сном, пусть детальный, пусть странный – это всего лишь разыгравшееся воображение. Это ничего не значит – по крайней мере она пыталась себя в этом убедить.

Но тревожные мысли так и не дали ей уснуть до самого утра.

А через два дня наступила Неделя Тишины. «Самые страшные дни», «затишье перед бурей» – такие слухи про неё ходили среди критских детишек. Солнцева помнила, как Лада проходила через всё это несколько лет назад. Она не высовывала носа из комнаты, словно княжна, запертая в змеиной пещере. Никто не подходил к ней и не заговаривал, и тогда всё это виделось Солнцевой чем-то кошмарным. Жутким. Но на самом деле всё было не так уж плохо. Поначалу. Солнцевой даже нравилось. Никаких учителей, самостоятельной работы, уроков – небывалая роскошь после десятилетия непрерывных занятий. Никаких походов в чайные салоны или купель с матерью, приёмов и часов молчаливого вышивания вместе с дочерями других членов материнского женского круга. Дни лишились привычного распорядка, появилось много свободных часов, никто лишний раз не