Моя! И это не обсуждается - Мила Гейбатова

устраивать ужин и вообще мешать вам.

– Нет–нет, появиться перед Айлин и представиться моей сестрой было нужно, она ведь

всерьез думала про меня всякие гадости, – возражает Адам.

– И ужин прекрасен, – подхватываю я. – Лично я вообще не умею готовить, даже кофе

варю не в турке, а завариваю в кружке кипятком, иначе плита может серьезно

пострадать.

– Да–да, ребята, я поняла, вы от меня в восторге, благодарны мне и так далее, но, –

Анна отодвигает стул, – я все же пойду. Ваша неловкость сильно давит, вам точно

нужно многое решить между собой.

– Куда ты пойдешь? Ночь на дворе, – хмурится Адам.

– На вечеринку к Дмитрию, конечно. Кристин уже подъезжает, – Тут с улицы слышатся

гудки автомобиля. – Вот и она! Переночую у нее, все как обычно. Не волнуйся, братик,

все с нами будет хорошо, мы там всегда самые строго ведущие себя дамы, да и Дмитрий

в курсе, что с ним будет, если что.

Анна подходит к Милославскому, целует того в щеку, а потом идет ко мне и обнимает.

Испуганно вздрагиваю, но не отстраняюсь.

– Всегда хотела иметь сестру, – выпрямляется девушка. – Ты же не против? Адам

говорит, что я слишком тактильная, так нельзя, но я обнимаю только дорогих мне

людей, а таких немного.

– Не против, – помимо воли улыбаюсь, – наоборот, я тоже всегда хотела иметь сестру.

Такая Анна располагает, вспоминаю, какой она была в больнице, там мне казалось, что я

не слишком нравлюсь. А сейчас как будто все хорошо.

«Оборотни и их близкие часто держат маску перед окружающими, это нормально», –

всплывают у меня в голове слова Элеоноры.

Она могла бы написать целую книгу по оборотням, но, боюсь, сами оборотни такого не

одобрят.

– Вот и славно, – кивает Анна и выходит из дома.

Некоторое время мы с Милославским сидим молча, я пытаюсь доесть салат, очень я люблю

маленькие помидорки, черри, кажется, называется сорт, и усиленно убеждаю сама себя,

что помидорки меня сейчас волнуют куда больше, чем Адам. А Адам… Не знаю, если

честно, я ведь смотрю только в свою тарелку.

– Может, тебе тоже хочется на вечеринку? – подает он наконец голос.

Вопрос с подвохом, нутром чувствую. А вот эмоции Милославского сейчас почти не

ощущаются, он, должно быть, закрылся. Интересно, я тоже так смогу?

– Я уже отвечала в машине, я не хочу туда, не сегодня точно, – качаю головой и

поднимаю свой взгляд на Адама.

– Что ж, тогда мы должны завести беседу на отвлеченную тему, да?

Он полуспрашивает меня, что–то отчаянно ища на дне моих глазах. А мне становится

забавно.

Большой сильный Альфа, который мог бы перекинуть меня через плечо, молча кинуть на

кровать и грубо присвоить, боится ошибиться в следующем шаге. Это так мило.

– Мы могли бы, да, – киваю, – но, если хочешь, можем закончить ужин, я наелась.

– Отлично, я тоже, – с видимым облегчением Адам откидывает от себя салфетку и

поднимается на ноги. – Я помогу тебе встать.

И он помогает. О, как он помогает!

Никогда раньше я не чувствовала какого–либо подтекста от мужчины, который просто

отодвигает даме стул, просто подает ей руку, просто проявляет вежливость. Должно

быть, все дело в том, что на тех званых обедах, куда меня изредка приглашали

опекуны, пока я не поменяла место жительства, действительно все было просто,

действительно действия были обусловлены лишь вежливостью. Простой и ничего не

значащей.

Но между нами с Адамом все совсем не так. Между нами что–то значит абсолютно все,

малейший поворот головы, обмен взглядами, прикосновение, и элементарное нахождение

рядом. И потому…

37

37

– Айлин, – хрипло произносит Милославский.

– Да, Адам, – вскидываю на него взгляд и призывно приоткрываю губы.

Он тянется к ним, а я к нему. Мы как планета и ее спутник, притяжение между нами

безусловно. Но в отличие от небесных тел мы в состоянии сблизиться абсолютно, и

взрыва от этого не будет. Вернее, будет, но совсем не в том смысле.

Сокращение расстояния между нами рождает положительную энергию, энергию созидания, а

не разрушения. Никаких черных дыр, лишь эмоции любви.

– Ты невероятная, – произносит Адам, на секунду отстраняясь от моих губ.

– Ты тоже, поверь, ты тоже, – отвечаю ему и продолжаю поцелуй.

Как долго я к этому шла, как долго грезила? Наверное, все два года, с тех пор, когда

у меня проявился ген.

Да, я сопротивлялась, отрицала, ненавидела свою особенность, даже во многом

завидовала обычным девушкам. Но в то же самое время внутри меня жила вера в сказку.

Что действительно есть на свете мой истинный, что он окажется совсем как

Милославский. И добрым, и заботливым, и нежным. Что он не посадит меня на условную

цепь и не запрет дома под семью замками.

Мы с Адамом так и не поговорили, о том, что будет дальше. Мое разумное занудное

начало не проговорило все, что нам нужно. Не донесло позицию до Милославского. Но

мне и не надо.

Мое сердечко куда более лучший эксперт нежели разум. И я чувствую, я знаю, я уверена

в том, что Адам не такой, как все. Он просто не может оказаться таким, как все, ведь

он мой. А я его.

Вдруг чувствую, как меня нежно берут на руки и несут к широкому дивану, словно

наивысшую драгоценность. Я снова ощущаю все эмоции Милославского, он снова открылся

мне. И это ли не способ установить между нами доверие?

Льну к Адаму, одобряя его действия, как бы говоря, что я тебя принимаю, я чувствую то

же от тебя.

– Наверху моя спальня, но, боюсь, я не способен сейчас подняться по лестнице, ноги

дрожат, как и остальное тело, – произносит вдруг Милославский.

– Здесь чудесно, – заверяю его и позволяю своим ладоням блуждать по мужскому телу.

Оно горячее, гладкое и, действительно, в нем ощущается дрожь. Совсем немного, но она

есть. Адам сдерживается со мной?

– Я не хрустальная, – произношу, опуская свои руки ниже, – совсем нет. Я создана для

тебя, забыл? А ты для меня. Значит, наши тела идеально подходят друг другу и

физически не смогу причинить вред.

То, что я говорю, оно из сказки. Моей, той самой, в которую я