Северная сага. Медвежья доля - Вячеслав Калинин

оружия, щитов и волочения тел убитых, темные пятна крови, которая уже успела впитаться в землю и стать черной. Костры догорали, рассыпавшись на серые кучи пепла. Вокруг валялись обломки копий, расколотые щиты, стрелы с обломанными древками.

Хирдманы сидели у потухших костров, перевязывали раны, чистили оружие, делили трофеи. Настроение было тяжелое, но победное. Смерть товарищей омрачала радость, но не убивала ее — все привыкли к потерям.

Дзидра сидел на камне, и Вецин, молодой лесовик, перевязывал ему плечо. Рана была неглубокая, не опасная.

— Хорошо ты дрался, — сказал Дзидра молодому, уже затягивавшему узел ему на руке. — Я видел, как ты двоих уложил.

— Троих, — поправил Вецин. — Я считал. А ты хорошо лехитов в лесу резал. Тихо, аккуратно. Я запомню, как надо.

— Отец меня научил, и ты учись, — улыбнулся Дзидра.

Рюкис сидел чуть поодаль, прислонившись к сосне, и смотрел на реку. Его лицо было спокойным, но в глазах застыла какая-то глубокая, древняя печаль. Он убил сегодня много человек, он не считал, сколько. Это была не первая его битва, но каждый раз после убийства он чувствовал эту пустоту — словно часть его души отлетала вместе с душой каждого убитого.

— О чем думаешь? — спросил его Ратибор, подходя.

— О том, что война никогда не кончается, — ответил Рюкис. — Мы убьем их сегодня, они убьют нас завтра. И так будет всегда.

— Может быть, — сказал воевода. — Но сегодня победили мы. А завтра — посмотрим.

Он сел рядом с лесовиком, вытащил из-за пояса флягу с медом, отпил и передал Рюкису. Тот тоже отпил — мед был сладким и терпким, с запахом вереска.

— Спасибо, что предупредил, — сказал Ратибор. — Если бы ты не нашел следы, лехиты могли бы застать нас врасплох. Мы потеряли бы больше.

— Я делал свое дело, — ответил Рюкис. — Ты делал свое. Мы живы. Этого достаточно.

Они немного помолчали, думая каждый о своем.

Но время не ждет и нужно было позаботиться о живых и о мертвых.

* * *

Убитых варягов и викингов решили отправить в последний путь тут же, в центре поляны. Пока одни занимались подготовкой к похоронам, другие сворачивали лагерь — наступал рассвет и скоро нужно будет отправляться в путь.

Погребальный костер возвели из смолистых сосновых бревен, уложенных колодцем — четыре яруса, каждый выше предыдущего. Внутрь насыпали сухого вереска, соломы и бересты. На верхний настил поместили воинов — плечом к плечу, как стояли они в последней битве. Головами на север, ногами на юг, чтобы душа устремлялась к вратам Вальхаллы или в Ирий, но при этом попирала врага.

По варяжскому обычаю из пленных выбрали пятерых самых целых, почти не пострадавших в схватке, чтобы сразиться с ними один на один и отомстить за павших товарищей. Троих Ратибор оставил для допроса.

Пятеро варягов вышли вперед, чтобы свершить правосудие. Лехитам разрешили облачиться в свои же доспехи и выдали оружие. Но красочным, как хотелось варягам, бой не удался — лехиты были настолько испуганы, что не нашли в себе сил сопротивляться достойно, поэтому их зарезали, как свиней, быстро и неинтересно.

По знаку Сергея, взявшегося исполнять роль годи-жреца, воины приволокли с края поляны еще и тела лехитов, убитых в ночном бою, — тех, кто пал, в том числе, и от рук покойников. Тела всех поверженных врагов уложили в ногах викингов, ничком, лицами в песок, руки связаны за спиной. На каждого павшего хирдмана приходилось по три-четыре трупа врага. Их раздетые догола тела касались пяток лежащих воинов — как знак того, что в Вальгалле побежденные будут служить опорой для победителей. Один из хускарлов, хриплым шепотом, пояснил молодым: «Пусть под ногами у наших будет не холодный камень или песок, а хребты врагов. Пусть каждый шаг в небесном чертоге отдается хрустом их костей».

Затем на грудь каждому погибшему хирдману положили по камню, извлеченному из речного дна — чтобы мертвец не возвращался назад, придавленный тяжестью прощания.

Тела павших облачили в доспехи, на головы водрузили шлемы. Руки их скрестили на груди, вложив в правую ладонь любимое оружие — меч, секиру или копье, дабы в ином мире воин не предстал безоружным, а в левую — кремень и огниво, чтобы сами могли зажечь себе путь в темноте.

Рядом поместили сосуды с едой и запечатанные рога с хмельным медом — для пиров у Всеотца-Одина и Перуна-Громовержца.

Когда последние приготовления свершились, Сергей вышел вперед. Сейчас он был только Храфном. Ветер трепал его длинные волосы цвета воронова крыла и черную рясу, в которую он переоделся для проведения обряда. Он воздел руки к востоку и запел — низко, тягуче, как гудение тетивы. Голос его перекрывал шелест речной воды.

Храфн призывал валькирий, перечисляя имена павших, и кликал каждой:

«Возьмите их! Они не бежали. Они пали, сражаясь, как герои, лицом к врагу».

Хирдманы, стоявшие вокруг погребального костра с обнаженными головами, вторили ему глухим рокотом.

Потом годи выпустил в небо двух воронов, пойманных заранее, и крикнул:

— Хугин и Мунин! Несите весть в Вальхаллу — идут герои!

Затем годи шагнул к костру. Он сорвал с запястья серебряный браслет и бросил на грудь одного из погибших. Вслед за ним каждый из хирдманов — от седого хускарла до отрока, впервые взявшего копье, — положил на погребальный костер свой дар: наконечник стрелы, пряжку, монету, клочок вражеского плаща.

После этого годи обратился ко всем павшим сразу, воздев руки к небу, где уже разгоралось утреннее солнце:

— Не лежать вам в сырой земле с червями, не гнить вам в болоте. Огонь поднимет вас выше сосен, а мы, живые, выпьем за вас из рогов, но не сейчас. Сейчас мы плачем молча, чтобы слезы не остудили ваш костер. Ступайте! Перун и Один ждут. Они уже отворили двери.

Все затихли, и в этом глубоком молчании, нарушаемом лишь тревожным криком чаек над рекой, годи поднес промасленный факел к сухой хвое, которой был переложен костер. Язык пламени лизнул сосну, заколебался, охнул — и вдруг взметнулся вверх, охватив весь погребальный помост сразу. Жар ударил по лицам живых, заставив их отступить на шаг.

Годи вновь заговорил — уже шепотом, но шепот его был слышен всем:

— Идите через искры, как через мост. Пусть каждый враг под вашими ногами станет ступенью. Пусть дым укажет дорогу. Мы не забудем ваших имен, пока сосны