Северная сага. Медвежья доля - Вячеслав Калинин

Костер горел долго. Он гудел, плевался искрами в предрассветное небо, и в этом гудении мерещились боевые кличи. Дым, тяжелый от смолы, стлался сначала низко над песчаной поляной, потом взмывал вверх сплошным столбом, и в нем чудилось, как извиваются тела воинов, сбрасывая с себя бренную плоть. Старшие говорили, что чем выше поднимется дым, тем ближе будет душа к вратам Вальхаллы.

В завершение церемонии погребения годи торжественно произнес:

— Вы пали как воины. Перун встретит вас в Ирии, а Один — в Вальхалле. Там будут пиры и битвы вечные. А мы помянем вас медом и расскажем вашим семьям, что вы умерли с мечом в руке!

Когда от костра остались только алые угли, тлеющие, как раны самой земли, хирдманы подняли щиты и с грохотом ударили в них мечами и топорами — трижды, провожая шумом битвы тех, кто уже никогда не вернется в родные дома. Птицы с прощальным криком взлетели с сосен.

Поверх места сожжения насыпали каменный курган — невысокий, но широкий, чтобы путник, идущий по берегу, знал: здесь лежат те, кто умер с оружием в руках и враги их не знали пощады.

Кости лехитов, тех, что лежали у ног героев, не сгорели до конца. Их собрали и развеяли по ветру, чтобы ни один из врагов никогда не обрел покоя.

И долго еще над рекой стоял запах гари, смешанный с запахом ранних весенних трав, и только ветер разносил его над водой, унося последнюю память о кровавой сече.

* * *

Теперь настало время поговорить с оставшимися в живых пленными лехитами.

При их допросе присутствовали все командиры — воевода Ратибор, ярлы Храфн и Акке, хевдинг Магни, Аудульф, Беляй, Торир и еще несколько старших хирдманов.

Пленники сидели на земле, связанные по рукам и ногам, и дрожали то ли от холода, то ли от страха. Самый старший из них, с сединой в усах и бороде, попытался было держаться гордо, но когда Ратибор положил ему руку на плечо — тяжелую, в кольчуге — он затрясся мелкой дрожью.

— Кто вас послал? — спросил воевода тихо.

— Князь… князь Лешко, — ответил пленный, заикаясь. — Он велел проверить… подходы к полоцким поселениям…

— Ваш князь — разбойник и вор, который нападает на мирных людей. Сколько вас было?

— Двести… двести двадцать… Может, двести пятьдесят… Я не считал…

— Врешь, — спокойно сказал воевода. — Ты десятник. Ты должен знать.

Пленный замолчал, поджав губы. Тогда Ратибор кивнул Рюкису. Лесовик подошел, достал нож — короткий, кривой, с рукоятью из лосиного рога — и молча отрезал лехиту левое ухо. Тот заорал, но ярл зажал ему рот ладонью.

— Я спрошу еще раз. Сколько?

— Двести… двести восемьдесят! — выплюнул пленный вместе с кровью. — Нас было двести восемьдесят. Но тридцать остались в лесу — с обозом. На вас напало двести пятьдесят.

— Двести пятьдесят на полтораста, — усмехнулся Аудульф. — И проиграли. Хороши вояки!

— Лешко должен узнать об этом, — сказал Ратибор, разрезая веревки, стягивавшие руки пленного. — Мы уходим, а вам я дарю жизнь, чтобы вы рассказали своему князю, что бывает с теми, кто нападает на Полоцк и посягает на чужие земли!

Он велел развязать и остальных двоих.

— Бегите, и не забудьте рассказать обо всем своему князю!

Те побежали в лес, спотыкаясь и оглядываясь, как зайцы, удирающие от лисы.

— Зря, вздохнул Аудульф. — Лучше бы сделали их трэлями…

— Они воины, хоть и плохие, — ответил Ратибор. — Трэли из них выйдут негодные.

* * *

Через час лагерь был окончательно свернут. Драккары, которые всю ночь стояли на якорях в двух шагах от берега, снова были загружены доспехами, оружием, провизией. Раненых уложили на дно кораблей, подстелив им мягкие плащи и шкуры. Трофеи — ценности, доспехи и оружие — погрузили в трюмы.

Ратибор в последний раз обошел поляну. Он смотрел на следы битвы, на темные пятна крови, на примятую траву и подумал о том, как хрупка жизнь человека. Еще вчера здесь смеялись и пели, а сегодня уже провожали в последний путь нескольких из них. Но такова судьба воина. Лучше умереть в бою, чем состариться в постели, забытым всеми.

— Пора, — сказал он, поворачиваясь ко всем. — По кораблям.

Хирдманы начали заходить в воду, толкая драккары на глубину. Вода была по-весеннему холодной, но никто не жаловался. Когда кили оторвались от дна, люди запрыгнули на борт и взялись за весла.

Рюкис стоял на корме второго корабля воеводы Ратибора — того самого, на котором плыли все лесовики. Он смотрел на берег, на лес, на ту самую опушку, откуда прошлой ночью выбежали лехиты. И ему показалось, или в чаще действительно мелькнула чья-то тень? Он прищурился, вглядываясь. Но тень исчезла.

— Что там? — спросил Вецин, стоявший рядом.

— Ничего, — ответил Рюкис. — Просто лес.

Он отвернулся и посмотрел вперед, туда, где раскинулась во всю ширь Западная Двина, ведущая к морю, а оттуда — дальше, к неизведанным берегам.

Ветер надул паруса и весла поднялись из воды. Шесть драккаров, легкие и быстрые, как морские змеи, скользнули по течению, оставляя за собой только расходящиеся круги и воспоминание о ночной битве.

* * *

Той же ночью, когда драккары уже скрылись из виду, на поляну, где стоял лагерь, вышли люди. Их было около сорока — те самые лехиты, которые не участвовали в нападении. Они несли носилки с ранеными, мешки с трофеями, которые успели собрать после бегства. Их командир, молодой княжич по имени Собеслав, племянник Лешко, подошел к тому месту, где лежало больше всего тел его убитых воинов.

— Сто пятьдесят семь убитых, — доложил ему единственный оставшийся в живых десятник. — Тех, кого нашли здесь и тех, кого не досчитались — это пропавшие. Может, в лесу где лежат или сбежали и сгинули. И сорок два раненых, которые не смогут драться еще долго.

Собеслав молчал. Его лицо, красивое и юное, было бледным в свете факелов.

— Дядя не простит мне этого поражения, — сказал он наконец. — Двести пятьдесят человек против полутора сотен — и мы проиграли. Он казнит меня.

— Не казнит, — ответил десятник, вздохнув. — Ты — его племянник.

— Тем хуже, — горько усмехнулся Собеслав. — Он ждет от меня побед, а не позора.

Княжич повернулся и посмотрел