Мясная Башня. Том 1 - Павел Белянов

Он выпрямился, насколько мог, и посмотрел Косте в лицо.

— Ты лекарь. Ты единственный лекарь на весь этот сраный лес. Залечи мне бок, и я дам тебе жетон. Один.

— Два.

— Один.

— Два, — сказал Костя. — И ей ногу тоже глянет мой человек, потому что от моей стрелы она зеленеет. Иначе она у тебя сдохнет к вечеру, а ты, я думаю, не хочешь.

Лысый долго молчал.

— Ты, спаситель, торгуешься хуже, чем деретесь, — сказал он. — И то и другое паршиво, но торгуешься хуже.

— Два жетона.

— Два, — согласился лысый.

Курт сзади подал голос, негромко, но чтобы Костя услышал:

— Костя. Подожди двадцать минут. Он сдохнет сам, и ты оберешь труп и получишь семь. Бесплатно.

Костя не обернулся.

— Слышал? — спросил лысый. Он тоже слышал. — Умный у тебя мужик. Правильно говорит.

— Правильно, — сказал Костя.

— И?

Костя присел рядом с ним на корточки. Достаточно близко, чтоб видеть, какой у лысого зрачок. Зрачок был большой и плавал.

— Твой тощий сегодня убил человека, — сказал Костя. — Яна. Он был в очках, в пиджаке, ничего не умел и работал у меня носильщиком. Он встал перед твоим тощим один, без оружия, потому что за ним лежал раненый. Ты знал, что твой это сделал?

— Знал, — сказал лысый. — Он мне доложил, перед тем как сдохнуть от твоего пацана.

— И что?

— И ничего. — Лысый смотрел ему в глаза. — Работа такая, спаситель. Он мне сказал: там мужик встал. Я сказал: молодец, что убрал. Тебе от этого легче или тяжелее?

— Тяжелее, — сказал Костя.

Он положил ладонь лысому на бок, на промокшую тряпку.

(«Второе дыхание». Отдать часть жизненной силы, чтобы залечить чужую рану. Активировать?)

Да.

Из груди потекло, ушло в руку, в чужое мясо. Костю качнуло, в глазах поплыло. Он почувствовал, как под ладонью стягивается, как останавливается, как проваливается в тело чужая жизнь, которую он только что оторвал от себя.

(Расход жизненной силы: значительный. Остаток резерва: один заряд.)

Он убрал руку и сел на землю рядом с камнем, потому что стоять не мог.

Лысый пощупал бок. Потом отодрал тряпку и посмотрел. Под тряпкой была бурая корка.

Он смотрел на нее долго.

— Ты меня вылечил, — сказал он.

— Мы договорились.

— Я твоего носильщика в землю положил.

— Не ты. Твой.

— Один хер. — Лысый все смотрел на бок. — Ты меня вылечил. Меня. За железку.

— Ты сказал два.

Лысый полез за пазуху и вытащил жетоны. Он отсчитал два и положил Косте на землю. Потом посмотрел на остальные пять, подумал и убрал за пазуху.

— Слово держу, — сказал он. — Я жулик, спаситель, но я не лжец. Это разное.

Он поднялся, взял бабу под руку и потащил к арке. На середине пути обернулся.

— Мы с тобой еще встретимся, — сказал он. — И я тебе это не забуду. Только ты не думай, что я тебе спасибо скажу. Я тебе за это буду должен, а долги я не люблю.

Сивый прошел за минуту до них.

Костя, сидя на земле и приходя в себя, увидел, как расступается толпа у арки. Люди пятились сами, без слов, потому что от той четверки шло что-то, от чего пятятся.

Сивый шел первым. Синий свет от меча за спиной лежал на земле перед ним. Он даже не глядел по сторонам, будто шел по своему дому.

У самой арки он остановился, полез в перевязь и достал жетоны.

Три.

Он положил их в арку, в серое свечение, один за другим, и свечение их взяло. Потом шагнул сам и пропал.

Костя смотрел и не понимал.

— Почему три? — спросил он. — Он один прошел. За себя. Почему три?

Нора стояла рядом, собирая последние стрелы.

— Потому что он тут с прошлой волны, — сказала она. — Он не вышел в свой срок. Застрял.

— И что?

— И теперь платит больше. — Она затянула колчан. — Просрочил, значит переплатил. Он тут почти месяц лишний прожил, вот и три вместо одного.

Костя сидел на земле и складывал в голове.

Просрочил, значит переплатил. А если просрочил две волны, значит сколько. А если пять.

Он вспомнил осевших, про которых говорила Нора, тех, что живут где-то на верхних этажах в тепле и не идут дальше. И подумал, что, может, они не потому не идут, что им хорошо. А потому что цена выхода у них давно перевалила за то, что человек способен собрать.

Мысль была скверная, и он ее отложил. Потом.

Следом за Сивым прошли еще трое, тот отряд с обритым, что смотрел ему в лицо на кладбище. Эти прошли молча и быстро, и никто их не задел, и один из них снова на Костю посмотрел.

Сильные проходили просто. Они подходили, платили и уходили, и толпа перед ними расступалась.

А потом у арки осталось человек десять, и жетонов у них не было.

Костя встал, шатаясь, и подошел к своим.

— Шесть, — сказал он и разложил жетоны на плаще. — Нас пять. Один лишний.

Все смотрели на шестую железку.

— Продать нельзя, — сказал Курт. — Тут лавка не открыта, тут врата. Двести искр нам никто не даст.

— Я и не собираюсь продавать.

Костя обвел глазами тех, кто стоял у арки.

Их было десять. Они уже не искали, они просто стояли и смотрели, как проходят другие. Кто-то сидел на земле. Один мужик плакал в голос, некрасиво, как плачут взрослые. Двое дрались из-за чего-то в стороне, вяло, без злобы, потому что сил не было.

И одна женщина ходила между ними и спрашивала.

Костя ее узнал. Он видел ее в первой тихой зоне, в тот самый первый день, когда они выбрались из стартового зала. Она тогда ходила от ниши к нише и спрашивала всех подряд, не видел ли кто мальчика в красной шапке.

Она делала это до сих пор. Пять дней.

Костя взял шестой жетон и пошел к ней.

— Слушай, — сказал он. — Возьми.

Женщина посмотрела на его руку. Потом на него. Она была немолодая, и лицо у нее было пустое, как выметенный двор.

— Что это?

— Жетон. Проход. Возьми и иди в арку, у тебя минут двадцать.

Она взяла железку и подержала на ладони.

— А Митя?

— Кто?

— Митя, — сказала она. — Мальчик. В красной шапке. Ему девять. Я его пять дней ищу и не могу найти. Он должен быть тут, мы вместе проснулись в том зале, я держала его за руку, а потом стало темно и я не удержала.

Костя стоял и молчал.

— Он на том этаже, — сказал он наконец. — Или прошел раньше.