Падшая - Инна Владимировна Дворцова

— Конечно, конечно, — кивнула я, пряча улыбку. — Просто приятно.

Вечером за ужином, мы сидели все вместе: я, Варя, Степан и Лукерья. Тихон устроился на печи, но я видела, как он поглядывает на новую дворовую. А она иногда улыбалась в его сторону.

— Завтра огород размечать начну, — планировала Лукерья. — Картошку ещё посадить успеем, и морковь, и свёклу. К осени урожай будет.

— И забор вокруг огорода поставить надо, — добавил Степан. — От зайцев и прочей живности.

— Я помогу, — неожиданно сказал Тихон с печи. — Я в огородах понимаю. Когда княгиня жива была, я ей помогал.

— Вот и славно, Тихон, — Лукерья подняла голову, посмотрела на него с теплотой. — Вдвоём быстрее управимся.

Дом оживал. Не просто строение из камня и дерева, а настоящий дом, полный жизни, работы и, возможно, любви.

Даже если этой любви триста лет, и она расцветает между домовым и дворовой.

— За наш дом! — подняла я кружку с травяным чаем.

— За дом! — отозвались все.

Не успела я поднести кружку к губам, как сработал охранный круг. Но не так, как на нечисть, а по-особому.

— Кого-то нечистая принесла на ночь глядя, — проворчал Тихон. Лукерья уже оказалась во дворе. А я наблюдала из окна кухни, как к крыльцу дома подъезжает всадник в мундире.

"Так быстро?", мелькнула в голове тревожная мысль, и я поспешила к двери.

Глава 21

Я не очень хорошо разбиралась в военных и ещё хуже в мундирах. Золотые эполеты, аксельбанты, ордена — всё это пёстрое великолепие сливалось в блестящее, агрессивное пятно на фоне тёмно-зелёного сукна.

— Барышня, кто это? — с придыханием спросила Варенька, выглядывая у меня из-за плеча. Щёки её порозовели, а глаза заблестели тем особенным блеском, который появляется у девушек при виде красивого мужчины в мундире. — Ух, какой статный! Прямо с картинки!

— Обыкновенный генерал-полковник, — ревниво и мрачно отозвался Степан, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Он смотрел на незваного гостя исподлобья, с нескрываемым крестьянским подозрением. — Понаехали тут, командиры...

— Что делать у нас генерал-полковнику? — встревожилась я, чувствуя, как внутри всё сжимается в ледяной, колючий комок.

Предостережения Ивана Дорохова начали сбываться с пугающей, неотвратимой быстротой. Это я вчера Фёдору храбрилась, говорила, что ничего не боюсь. А на самом деле боялась до дрожи в коленях, до тошноты.

Инквизиторов в Империи боятся все — и правые, и тем более виноватые. Особенно здесь, в Приграничье, где грань между законом и самоуправством тонка, как паутина.

А тут ещё целый генерал-полковник, символ имперской власти, гарцевал на вороном породистом скакуне прямо посреди моего заросшего двора, как хозяин.

Красавец военный спешился, заботливо привязав лошадь у дерева, и уверенно направился к крыльцу. Его мундир был безупречен, ни пылинки, эполеты сверкали на солнце, слепя глаза. Двигался он уверенно, как человек, привыкший, что перед ним расступаются.

Я поплелась к двери. Накопленные за последние дни усталость, страх и напряжение вдруг навалились на меня свинцовой плитой, придавив к земле. Ноги налились неподъёмной тяжестью, будто я тянула пудовые гири.

В груди разлилась вязкая, липкая апатия, похожая на чёрную патоку. Хотелось просто лечь на пол, свернуться калачиком, закрыть глаза и ничего не решать. Пусть арестовывают. Пусть высылают. Какая разница? Всё равно ничего не получится. Всё зря.

Раздался требовательный, короткий стук в дверь.

Варя метнулась открывать, но я остановила её вялым жестом. Сама. Я хозяйка. Или, по крайней мере, должна ею быть.

Отодвинула тяжёлый засов. Дверь распахнулась.

На пороге стоял мужчина лет тридцати-тридцати пяти. Высокий, широкоплечий. Лицо властное, с резкими чертами, словно высеченное из камня. Пронзительный, холодный взгляд серых глаз, который, казалось, видел меня насквозь, до самого дна моей отчаявшейся души.

— Елизавета Викторовна Полякова? — спросил он. Голос был низким, спокойным, но в нём слышалась сталь.

— Она самая, — ответила я безразлично, даже не пытаясь выпрямить спину. — А вы кто такой, чтобы врываться в мой дом?

Он слегка приподнял брови, удивлённый моим тоном, но ответил вежливо, хоть и с ноткой иронии:

— Генерал-губернатор Приграничья, князь Михаил Андреевич Белозеров, — слегка поклонился он. — И я здесь, потому что получил донесение. В поместье рода Стрешнёвых, которое тридцать лет стоит пустым и находится под особой охраной короны, незаконно поселились какие-то бродяги. И, судя по ночному светопреставлению, бродяги эти балуются опасной, незарегистрированной магией, угрожая спокойствию края.

Он шагнул через порог, тесня меня вглубь холла.

— Документы, — коротко бросил он, снимая белую перчатку. — Дарственная, подорожная. И внятное объяснение, почему вы решили, что можете занять государственную собственность, не уведомив власти.

— Это не государственная собственность! — Вяло возразила я, даже не пытаясь изобразить праведное возмущение. — Это наследство моей матери, урождённой княжны Стрешнёвой, а по мужу графини Поляковой.

— Формально вы правы. Но почему по прибытии вы не зарегистрировались в канцелярии Усть-Рубежного? Это грубое нарушение протокола безопасности в зоне повышенного магического риска.

— Мы... мы не успели, — тихо ответила я, прислонившись плечом к стене, чтобы не упасть. Голова кружилась, перед глазами плыли цветные пятна. — Мы только приехали. И сразу... дела.

Генерал смотрел на меня странно. Не как на преступницу или нарушительницу закона, а как опытный врач на безнадёжно больного пациента. Он шагнул ближе, нарушая все мыслимые правила приличия, взял меня за подбородок тёплыми пальцами и заглянул в глаза. Я даже не попыталась отстраниться. Сил не было.

— Вы бледны, графиня, — заметил он, и в его голосе прозвучала неожиданная, пугающая мягкость. — И ваши люди тоже выглядят... подавленными. Словно из вас жизнь пьют через соломинку.

— Мы устали с дороги. И ночи выдались беспокойными, — пробормотала я, отводя взгляд. Его глаза были слишком живыми, слишком яркими для моего серого мира.

— Беспокойными? — переспросил он, не отпуская мой подбородок. — Неудивительно, что вам всё равно. Вам хочется, чтобы я ушёл, и вы могли лечь и умереть прямо здесь, на полу.

— Да, вы правы, мне всё равно, — эхом