Падшая - Инна Владимировна Дворцова

Это были не глаза, а две глубокие чёрные дыры, в которых плескалась такая древняя, бездонная тоска, что у меня перехватило дыхание.

Кикимора медленно открыла рот, обнажив ряды острых, как иглы, желтоватых зубов, и завыла. Звук был тихим, хриплым, но он ввинчивался прямо в душу, высасывая последние крохи воли. Свет в моей руке задрожал, стал тускнеть.

— Держитесь, чёрт возьми! — рявкнул Белозеров, хватая меня за плечо. Его прикосновение обожгло, вернуло частичку ясности.

Он поднял амулет высоко над головой, и тот вспыхнул ослепительным серебром. Генерал начал читать заклинание на латыни. Слова были резкими, рублеными:

— Exorcizo te, creatura tenebrarum! In nomine lucis et ignis, relinque hanc domum! ⦗4⦘

Кикимора взвизгнула и метнулась в сторону с невероятной скоростью. Но серебряный свет амулета воздвиг перед ней невидимую преграду. Тварь зашипела, металась по чердаку, как загнанная в угол крыса.

— Нужен огонь! Живой! — крикнул генерал, и я увидела, как пот градом катится по его лицу. — Она боится его больше всего на свете! Огонь очищает!

Огонь... Я чувствовала, что сейчас упаду в обморок, но где-то на самом дне души вспыхнуло воспоминание. Вчерашний ритуал. Тепло родного очага.

Собрав все силы, что остались, я мысленно обратилась к самому дому:

— Мой дом... помоги! Ты ведь живой! Дай мне огонь, чтобы изгнать эту скверну!

И дом отозвался. Словно из самой пустоты в моей правой руке материализовалась горящая лучина. Та самая, бесконечная, которой я вчера оживляла камины. Пламя её было ярким, золотым, почти радостным.

— Отлично! — Белозеров выхватил лучину и с силой швырнул её в угол, где в судорогах билась кикимора.

Сухое тряпьё и старые газеты вспыхнули мгновенно, с жадным треском. Кикимора завизжала. На этот раз громко, невыносимо, захлёбываясь в собственном ужасе. Она попыталась прорваться к лазу, но генерал преградил ей путь, выставив вперёд пылающий амулет.

— Vade! Vade et nunquam reveni! ⦗5⦘ — его голос гремел, сотрясая стропила.

Серебряный свет амулета слился с яростным оранжевым пламенем в один ослепительный вихрь. Кикимора корчилась в этом свете, становясь всё прозрачнее, всё призрачнее, пока не лопнула, как грязный пузырь, растворившись в воздухе. В нос ударил отвратительный запах серы, тухлых яиц и горелого старья.

— Воды! Быстро! — скомандовал Белозеров, уже растаптывая начавшийся пожар тяжёлым сапогом. — Пока весь дом не спалили!

Я кое-как собрала волю в кулак и сотворила струю воды. Она была слабой, тонкой, но её хватило, чтобы залить тлеющие ошмётки.

Мы стояли в наступившей тишине, тяжело и прерывисто дыша. Апатия отступала медленно, как грязный отлив. Я почувствовала ещё не радость, но невероятное, щемящее облегчение. Словно с плеч сбросили тяжёлый, насквозь промокший свинцовый плащ.

— Спасибо... — выдохнула я, чувствуя, как перед глазами всё плывёт.

— Рано благодарить, графиня, — отрезал Белозеров, вытирая пот со лба рукавом. — Мы выставили её вон, но она оставила здесь свой след. Эту липкую метку. Другие паразиты, помельче и похуже, почуют запах вашей слабости и придут на пир. Вам нужна защита. Постоянная защита.

Мы спустились. Варя и Степан уже ждали нас на кухне. Вид у них был такой, будто они только что очнулись от долгого, душного сна. На щёки вернулся румянец, а в глазах вместо тупой покорности светилась жизнь.

— Барышня! Родная! — Варя бросилась ко мне, обнимая так крепко, что затрещали рёбра и я чуть не упала от её порыва. — Ох, как же страшно было! Будто душу по капле высасывали! Я думала, помру от тоски!

— Так оно и было бы, — мрачно подтвердил генерал, присаживаясь на край стола. — Ещё день-два, и она бы выпила вас досуха. Оставила бы только пустые оболочки.

— Мне нужно проверить ваш периметр. Поставить имперские военные метки, — он повернулся ко мне, и его взгляд стал предельно деловым. — Это отпугнёт мелкую нечисть на милю вокруг. Но на ночь...

Мне показалось, что генерал сконфузился, но быстро взял себя в руки.

— Мне придётся остаться у вас сегодня ночью, — сказал он. Варя прыснула, а Степан нахмурился. — Первая ночь после изгнания такого паразита — самая опасная. Придут падальщики, “доедать” фон.

— Конечно, оставайтесь, — начала я, чувствуя, что готова предложить ему хоть весь дом, но он поднял руку, прерывая меня.

— По суровому закону Приграничья я не имею права оставаться в доме одинокой женщины без формального, ритуального приглашения, — сурово сдвинув брови, произнёс губернатор. Я удивлённо посмотрела на него. — Это Дикие земли, графиня. Здесь этикет — не пустые слова, а часть защиты. Всё должно быть сделано по правилам.

— По каким правилам? — я растерянно моргнула.

— Древним. Вы должны предложить хлеб-соль и произнести слова. И вложить в них силу, иначе дом не признаёт меня гостем, а будет видеть захватчика.

Варя, сообразив, что от неё требуется, мгновенно метнулась к печи. Принесла краюху хлеба, всё, что осталось, и солонку. Я взяла тяжёлый деревянный поднос, чувствуя, как руки мелко дрожат от дикого, нечеловеческого переутомления.

— Князь Михаил Андреевич Белозеров, — начала я, стараясь, чтобы голос не сорвался, вспоминая торжественные строки из бабушкиного дневника. — Как истинная хозяйка этого дома, я прошу вас быть моим почётным гостем. Делю с вами этот хлеб и эту соль, предлагаю вам кров, тепло и защиту моего очага.

Но в воздухе чего-то не хватало. Дом замер, ожидая подтверждения моих слов. Я чувствовала, что просто слов недостаточно.

Тогда я призвала магию. Ту самую, домашнюю, которой учила мама в детстве. Я положила дрожащую руку на каравай и выскребла из себя остатки силы, вложила их в хлеб:

— Panis et sal, pax et salus. Hospes meus, domus mea tua est...⦗6⦘

Хлеб под моей ладонью вдруг ощутимо потеплел, на мгновение окутавшись мягким, золотистым сиянием. Крупные кристаллы соли заискрились, как крошечные бриллианты.

Белозеров удивлённо вскинул брови, в его глазах вспыхнул неподдельный интерес:

— Ого! Вы знакомы со старой магией гостеприимства? Это редкость даже среди потомственных ведьм.

— Учусь, — призналась я. Голова кружилась, перед глазами плыли чёрные пятна. — По крупицам собираю.

Он взял кусок хлеба бережно, почти благоговейно, обмакнул в соль, съел.

— Принимаю гостеприимство дома сего. И клянусь своей