Падшая - Инна Владимировна Дворцова

— То-то же, — проворчал он, но в глазах его светилось одобрение. — Пошли домой. Варя скоро свой «эликсир» доварит, надо вид иметь болезненный и страдающий, а то не отстанет.

Мы зашагали обратно, но теперь я не просто шла, а почти летела, не чувствуя земли под ногами. В голове уже выстраивался чёткий план: где что посадить, как починить старую теплицу и, самое главное, как доказать всему миру и само́й себе, что Елизавета Полякова не просто выжила в изгнании, а стала полноправной владычицей Диких земель.

По дороге я снова взглянула на Лукерью. Она уже поливала первые грядки, тихо напевая. Степан неподалёку чинил забор, громко споря с петухом, который пытался клюнуть его за сапог.

И вдруг я поняла: вот оно настоящее восстановление поместья. Не только камни и заклинания, но и работа. И любовь к земле, к друг другу.

— Тихон, — тихо сказала я. — Кажется, у нас начинает получаться.

— “Получаться” это когда через год урожай соберёшь и нечисть будет стороной обходить, — хитро посмотрел на меня домовой. — А пока — только начало.

Глава 25

Когда мы вернулись к крыльцу, Варя уже ждала, выставив на перила большую дымящуюся кружку. Пар от неё поднимался густой, пахнущий мёдом, крапивой и чем-то горьким, похожим, полынь.

— Пейте, барышня, пока горячее. Генерал велел, — сказала она с видом суровой няньки. — Сказал, там травы для силы и мёд для крови.

Я послушно взяла кружку. Напиток был горьковатым, но по телу от него разливалось приятное тепло, закрепляя эффект волшебного плода.

— Ну, теперь отдыхать, — скомандовала Варя. — Я вам обед принесу прямо в комнату. Никакой работы, слышите? Вы только магию восстанавливайте, она нам ещё пригодится.

Против такого напора я спорить не стала, тем более что тело, хоть и наполненное силой, просило покоя. Я поднялась в свою чистую, светлую комнату, где уже были открыты ставни и свежий лесной воздух проветривал помещение.

Варя принесла обед, усадила меня за стол, как маленькую, и только убедившись, что я всё съела, ушла, пригрозив, что будет проверять.

Оставшись одна, я почувствовала, что теперь, когда силы вернулись, а голова стала ясной, пришло время разобраться с прошлым. Подошла к медному сундуку, который оставила мне бабушка.

Аккуратно достала оттуда вещи. Простые льняные платья, удивительно мягкие на ощупь. Шерстяная шаль, которая пахла не нафталином, а лавандой и полынью. И две книги.

Первая — толстый бабушкин дневник в кожаном переплёте с тиснением в виде дерева. Её я уже начинала читать. Вторая мамина. Тонкая, изящная тетрадь в бархатной обложке. Перечитывать мамины строки мне, пока будет слишком больно, и я положила её обратно в сундук.

Под всеми вещами, заботливо сложенными в сундук, я нащупала что-то ещё. Приподняв их, я увидела потайное дно. Крышка поддалась с лёгким щелчком, и в нос ударил запах старой бумаги и сургуча.

В тайнике лежал увесистый фолиант. Но это была необычная книга. Скорее связка толстых тетрадей, сшитых между собой грубой льняной нитью. Края листов пожелтели, местами почернели, как будто пережили пожар или магический выброс. Переплёта как такового не было. Только плотная тканевая обложка, на которой серебристой нитью был вышит знак Разлома.

Я положила книгу на колени. Её вес внушал уважение. И осторожно развернула свёрток.

Чернила выцвели почти до невидимости, а язык был старославянским, тяжеловесным, с витиеватыми буквами. Я с трудом разбирала слова, но смысл доходил до меня словно по наитию, через кровь.

На первом листе стояла дата. Двести восемьдесят три года назад.

Почерк был размашистым, мужским, с нажимом.

“В лето 6998 от сотворения мира. Земля содрогнулась. Небо на севере раскололось, и оттуда хлынула тьма. Не дым, не туман, а сама пустота. Погасли звёзды, а солнце стало тусклым, как медный грош. Звери взбесились, травы почернели. Мы зовём это Великим Разломом”.

Запись была сделана неким Воиславом Стрешнёвым, первым владельцем этих земель.

Я медленно опустилась на край кровати, прижимая тетради к коленям. Это была не просто книга. Это была летопись. Летопись рода Стрешнёвых. И летопись Разлома. История нашего рода, неразрывно связанная с Разломом.

Я перелистывала страницы. Почерки менялись, менялся язык, становился более современным, но суть оставалась прежней.

Один из моих предков писал о первых монстрах, выползших из Пустоши. Другой, о том, как они научились ставить первые защитные руны, заплатив за это знание десятками жизней. Третья, описывала, как магия земли начала меняться, становясь дикой, неуправляемой.

“Разлом не просто дыра. Он рана на теле мира. И он кровоточит тьмой. Но там, где есть рана, природа ищет способ исцеления. Земля Приграничья начала пробуждать в людях силу, чтобы защитить себя. Наш дар — не благословение, а защита мира”.

Я читала, забыв про время. Передо мной разворачивалась многовековая трагедия и хроника героизма. Мои предки не просто жили здесь. Они были стражами, лекарями, лечившими больную землю.

Почерки сменяли друг друга. Мужские, женские, уверенные, торопливые... Вот запись, сделанная во время осады поместья корневыми псами. Вот зарисовка странного цветка, выросшего после магической бури.

“Мы запечатали первый Разлом ценой жизни троих”.

Перелистнула страницу: “Вода родника стала горькой, земля треснула, и из трещины полезли тени”.

Ещё одна запись: “Кровь рода Стрешнёвых связана с этой землёй. Каждый, кто родится с искрой, обязан вернуться”.

Обязан. Я стиснула зубы.

Наконец, я дошла до последних тетрадей. Почерк стал знакомым, размашистым, властным. Писала бабушка.

Её записи были самыми подробными и самыми страшными. Она не просто описывала события, она анализировала их. Она искала причину, а не только боролась со следствием.

“Год 7295. Разлом снова активен. Пульсация усилилась. Я чувствую, что он ищет что-то. Или кого-то. Словно голодный зверь, который почуял запах крови. Моей крови. Крови Стрешнёвых”.

Я сглотнула, невесть откуда взявшийся комок в горле. Вытянула затёкшие ноги. Руки мелко подрагивали.

“Сегодня ночью мне было