Падшая - Инна Владимировна Дворцова

вниз. В мертвенном свете луны я увидела страшную картину. Курятник окружила стая тварей. Они были похожи на огромных, тощих борзых, но их тела были словно вылеплены из обугленного камня и пепла.

Шерсти не было. Только чёрная, потрескавшаяся кожа, из-под которой, казалось, пробивается тусклый красный свет, как из остывающих углей. Из их разинутых пастей валил едкий дым, пахло гарью и серой.

Они не грызли бревна. Они били в них, как тараны, оставляя на дереве обугленные вмятины. Курятник трещал.

— Я отвлеку их! — крикнул Степан и, не дожидаясь моего ответа, выскочил во двор.

— Степан, нет! Стой! — завопила я, но было поздно.

Он побежал к дровнице и, взяв топор, направился к курятнику.

— А ну, пошли прочь, нечисть поганая!

Гончие обернулись на него разом, их движения были быстрыми, резкими, неестественными. Одна, самая крупная, с горящими, как адские угли, глазами, беззвучно прыгнула. Степан увернулся, рубанул топором. Лезвие с визгом ударило по каменной шкуре, высекая сноп искр, но не причинив вреда.

— Варя, запри дверь! — скомандовала я, выбегая на крыльцо. Страх сменился ледяной решимостью.

Вторая гончая обошла Степана сзади, её когти проскребли по земле, как серпом по камню. Она вцепилась ему в ногу, и я услышала его крик, полный боли и ярости. Степан упал, отбиваясь топором.

И в этот момент во мне что-то оборвалось. Сомнения, неуверенность, страх показаться чудовищем, всё сгорело в одной ослепительной вспышке гнева. Гнева хозяйки, у которой отнимают её людей, её дом, её мир.

Я подняла руки, чувствуя, как земля под ногами гудит, отзываясь на мою ярость. Я больше не просила. Я приказывала.

— Моя земля! — выкрикнула я. — Защити своих!

Земля ответила. Корни старых дубов, росших у ограды, вздыбились, вырываясь из-под земли, как гигантские, узловатые змеи. Они были тёмными, влажными, пахли жизнью и силой.

Они оплели нечисть, сжимая их с хрустом, от которого закладывало уши. Твари завыли, пытаясь вырваться, их каменные тела трескались под давлением живого дерева.

Одна гончая, самая крупная, вырвалась, оставив в объятиях корней кусок своей лапы, и бросилась ко мне. Её глаза горели ненавистью. Я закричала, отступая, но понимала, что не успею.

И тут прямо перед ней из земли вырвался серебряный корень волшебного дерева. Оно росло у родника, но услышало меня. Его корень хлестнул тварь, как раскалённым кнутом. Гончая взвизгнула, её каменное тело вспыхнуло зелёным огнём и рассы́палось в серый пепел, который тут же развеял ветер.

Всё стихло. Корни деревьев медленно ушли обратно под землю, оставив после себя лишь глубокие, рваные борозды.

— Степан! — я бросилась к нему.

Он лежал на земле, держась за ногу. Штанина была разорвана, из глубокой рваной раны текла кровь. Рана дымилась, края её были обуглены.

— Живой, барышня, — выдохнул он, стиснув зубы. — Только ногу... прижгли, твари.

Варя выбежала из дома с бинтами и склянкой «живой воды» из родника. Она опустилась на колени рядом со Степаном, и я увидела, как её лицо исказилось от боли, словно ранили её саму.

— Дурак, — прошептала она, поливая рану целебной водой. Дым перестал идти, чернота на краях раны посветлела. — Дурак ты, Стёпка. Куда полез один? Зачем?

— Кур спасал, — прохрипел он, глядя ей в глаза. — Твоих... наших кур.

Варя ничего не ответила, только ниже склонилась над его ногой, отрывая край своей юбки для перевязки. И я увидела, как крупная слеза упала на её руки, смешиваясь с кровью и водой.

Она не ругалась, не причитала. Она просто делала то, что должна. В её движениях было столько нежности и отчаянной, яростной заботы, что у меня перехватило дыхание.

Я отошла в сторону, глядя на свои руки. Они дрожали. Я только что убила. Пусть нечисть, пусть монстров. Но я приказала земле уничтожить их. И земля послушалась без колебаний.

Я могла не просто заставить тесто подняться. Я могла заставить землю убивать. Эта сила пугала. Она была тёмной, древней, первобытной. И она была частью меня.

Но страх был другим. Не перед тварями из леса. А перед той бездной силы, что открылась во мне само́й.

— Барышня, помогите донести его, — позвала Варя. Голос её был тихим, твёрдым.

Мы вдвоём помогли Степану подняться и довели его до дома. Он стонал сквозь стиснутые зубы, но держался.

В ту ночь я поняла две вещи.

Первая: моя магия — не только для созидания. Она может быть и оружием. Смертельным оружием. И мне придётся научиться им владеть, иначе оно поглотит меня.

И вторая: Варя любит Степана. Не как друга, не как брата.

Я поклялась себе, что сделаю всё, чтобы защитить их. Обоих. Даже если для этого придётся заглянуть в самую тёмную глубину своей новой, пугающей силы.

Да, и третья вещь — нас слишком мало для такого огромного поместья. Но я подумаю об этом завтра.

Глава 27

Я думала, что всё обошлось. Рана у Степана выглядела скверно, но не смертельно. Кровь остановили быстро, занозы древесины я вытянула, сколько смогла, землю закрыла. Варя перевязала его так аккуратно, будто всю жизнь только этим и занималась. Даже Тихон сказал, что “не худо справились”.

Первые два дня Степан бодрился. Шутил, требовал топор, пытался встать.

— Чего вы на меня так смотрите? — бурчал он. — Живой же. Нога как нога.

Но к третьему дню он перестал шутить.

Сначала у него поднялась температура. Лоб стал горячим, дыхание тяжёлым. Потом рана почернела по краям не как обычный ожог, а словно изнутри расползалась тонкая, тёмная паутина.

— Это не просто укус, — тихо сказала Варя, сжимая его руку. — Он горит.

Я чувствовала то же самое.

Когда я касалась раны магией земли, в ответ не было привычного мягкого отклика. Земля не хотела забирать это. Она словно сторонилась.

Ночные твари не просто ранили его. Они оставили в нём след Разлома.

На четвёртый день Степан начал бредить.

— Не пускай… — шептал он. —