Колыбельная бури - Крис Войт

Мы немного помолчали, глядя как по стене стекает серая жижа. Я ждала, когда он сам расскажет о случившимся. Брат редко бывал в таком скверном состоянии. Первый наследник, будущий король. Всегда неизменно сильный, сдержанный, твердый и целеустремленный. Он не хотел, чтобы его видели таким и готов был побить того, кто подглядывал из тайных коридоров. Меня там он не ожидал увидеть.

Ринек вдруг повернулся и грустно улыбнулся мне.

— Мне разбили сердце.

Я сочувственно хмыкнула и указала на гору трупов:

— Это она?

Рин улыбнулся чуть естественнее и мотнул головой.

— Нет. Она жива, сейчас едет куда-то... далеко, — с грустью произнес он, пытаясь говорить отстранено и спокойно. Но затем вдруг разозлился, вскочил с подоконника и швырнул бутылку в стену. — Ирена!!!

Я отошла чуть подальше, наблюдая, как брат мечется по комнате и разбивает то, что еще не разбилось ранее. Через десять минут он немного успокоился, сел, прислонившись спиной к одной из стен в наиболее чистом углу, и затих. Я неспешно приблизилась, ожидая, когда Ринек сможет и захочет со мной поговорить.

Но он молчал, и я присела рядом на лакированный пол. Прошло еще несколько минут, прежде чем брат заметил, что я рядом и повернул ко мне посеревшее лицо. Он нерешительно протянул руку, и я сжала его ладонь в ободряющем жесте. Было странно видеть брата в таком состоянии. Он редко давал выход эмоциям, почти никогда не позволял видеть себя слабым, показывать ранимость и боль. Бремя первого наследника лежало на его плечах уже почти тысячу лет. Он не сближался ни с кем из семьи, разве что Донат всюду ходил хвостиком за своим кумиром, да Маркел мог считаться более-менее приближенным. Самый старший из тех, кто остался в живых на текущий момент. Неизменно сильный и храбрый, принимающий только верные решения. Ему часто приписывали гордыню и гнев в качестве грехов, но мало кто осмеливался высказать это лично.

Волей случая и стечения обстоятельств мы познакомились, когда мне было двадцать лет, а ему больше восьмисот. Он недавно вернулся из Баронатов, где полвека занимался армией, я только-только стала считаться достаточно взрослой, чтобы не обращать на меня внимания. С того момента и до самого моего отъезда в закрытую школу мы не расставались. Я понимала Доната, Ринек — был невероятно сильной личностью и, если бы не собственная гордыня, я бы тоже ходила за ним на задних лапках и преданно заглядывала в его глаза, что меняли цвет от настроения. Не то чтобы я забыла об этом давнем периоде моей жизни, скорее с облегчением отодвинула воспоминания в дальний угол памяти. Ведь столько лет прошло...

Ринек медленно прикоснулся сухими губами к моим пальцам, затем поцеловал запястье. Нежно, осторожно, едва ощутимо. Я на миг прикрыла глаза и медленно выдохнула. По телу словно разряд тока прошел.

Рин придвинулся ближе и поцеловал меня в шею, затем крепко обнял, не только со страстью, но с какой-то отчаянной жаждой и тоской. Я чувствовала запах гари от его волос, ощущала биение пульса в прижатой к моей щеке ладони.

— Ты нужна мне, моя милая птичка. Сейчас, как никогда, — тихо прошептал он. — Я так устал, так измотан от этой долгой жизни. Ты одна меня любишь, единственная во всех мирах. Больше никого не осталось.

— Конечно, я тебя люблю, — прошептала я, ласково поглаживая Ринека по спутанным волосам. Я пыталась быть понимающей и заботливой...

Он вскинулся, бросив на меня пристальный взгляд.

— Не говори, что лишь как брата. Не ври мне, пожалуйста.

Я чуть отстранилась и заглянула в его голубые, уставшие глаза.

— Рин, не надо... Ты же сам знаешь...

Брат отвел взгляд и вздохнул. Скрестил руки на коленях, безуспешно попытался оттереть пятно с ткани брюк.

— Знаю. Знаю..., — он вновь уставился на стену с серой слизью. Затем начал тихо, словно для себя рассуждать: — Ты любишь, как братьев Доната, Маркела и Гедеона. Ты с ними выросла. Но мы с тобой никогда не гонялись за русалками и не устраивали розыгрышей другим членам семьи... Мы не были детьми, познакомились уже взрослыми... Скажи мне правду, спустя столько лет. Ты любишь меня? Если бы мы не были братом и сестрой, ты бы...

Я тоже отвернулась и вздохнула. Я действительно просто хотела быть доброй и понимающей, но он пытался раскрыть ларец, который мы так давно опечатали.

— Тебе просто чертовски плохо, Рин. И дело совершенно не во мне. И не в том, что могло бы быть. Я правда тебя понимаю и люблю. Я с тобой. И всегда буду поддерживать тебя. Это ты знаешь и сам.

— Знаю. Именно поэтому я так сильно тобой дорожу... У меня нет больше никого, братья — лишь часть этого безумного города. С сестрами у нас не задалось общение. Отец... Ну, ты его и сама отлично знаешь. Ди, думаешь, эта сумасбродная девчонка разбила мне сердце? Нет, это сделала сама жизнь. Мне плохо от тенденции, от предопределения, от безнадежности... Было одно увлечение, через сто лет я встречу другую женщину... Но никто из нас не перестанет быть одиноким. Никогда. Понимаешь? Мы обречены...

Он повернулся ко мне и заговорил быстро, с нажимом:

— В те времена ты была еще слишком молодой, ты не понимала. Но сейчас... Думаю, теперь ты тоже это видишь. Мы обречены на вечное одиночество, — Рин покачал головой и с эмоциями продолжил, указав рукой на грязный пол: — Два века назад я сидел на этом месте, точно так же призывал низших демонов и убивал их, чтобы забыть очередную боль. Тогда девушка погибла, сейчас ушла... разница невелика! Но два века назад в этом проклятом замке не было ни одного человека, которому я мог бы выговориться. Никого, на всем белом свете. Потом я встретил тебя, на том балу, когда ты разбила витраж... Ничего не имеет значения, понимаешь? Мы все слишком сложные, слишком живучие, слишком сильные и яркие, чтобы обрести любовь, которая продлится хотя бы пару веков. Никому не удалось. Ни отцу с его вереницей невест, ни