Его неслучайная попутчица - Мария Павловна Лунёва

Как он посмел? Как? Зачем обманул?..

Упав на колени, плакала, пряча лицо в руках.

А я, дурочка, поверила в красивую сказку. Что встретился мне на пути сильный и в то же время нежный дракон. Тот, с кем я бы смогла найти счастье.

И я ведь поверила. Глупая… А он…

Я пыталась воскресить в памяти лицо того мальчишки, что кричал о записке, что поглядывал на меня, сидящую в стороне от всех. Он знал о подлости, что затеяла его тётушка и та противная девчонка, кем бы она ни была. Знал, но промолчал и ничего отцу не сказал.

Он был с ними заодно…

Его лицо… Оно расплывалось. Всё, что я помнила — светлые волосы и высокий рост, и всё. Совершенно всё… Хотя нет. Он ведь единственный пришёл в мою комнату, когда я лежала с разорванной ногой.

Он пришёл тогда, чтобы извиниться… Я это только сейчас осознала…

Растерянный и испуганный мальчишка.

А я его прогнала, обозвала трусливой ящерицей. Нет, я не оправдывала его поступки, но… почему-то перед глазами вставал совсем иной Джосеми.

Тот, что накормил меня похлёбкой.

Тот, что терпел боль, чтобы я смогла, надев на плечи новый платок, развеяться и посмотреть представление.

Мужчина, что обнимал меня ночью, так робко и несмело прижимая к своей груди.

Губы дрогнули в улыбке.

Я словно слышала его слова: «Когда возненавидишь, помни меня настоящим».

Он предвидел, как я отреагирую на его имя, что в сердце когтями вонзится забытая боль… Знал и всё равно согревал меня.

Встрепенувшись, я вытерла слёзы.

Я же его одного оставила там лежать, раненого, воды не дала…

Тревога за этого обманщика разом вытеснила и обиду, и злобу. Совсем иной страх разгорелся в душе.

Я оставила его беспомощного одного на дороге. Не думая больше, поднявшись, развернулась и побежала обратно, держась за бок.

Как можно ненавидеть того, чьего лица и не помнишь?

Не рассказал отцу о предательстве мачехи? А что, отец не знал, какая я? Нет, папочка и рад был уши развесить и выпроводить меня из дома, чтобы не мешала семью новую строить, чтобы не напоминала о первой жене.

Да и не слушал бы он Джо. Мы были детьми, да, он старше, но всё же ещё далеко не мужчина. Мальчик, который слушал тётушку, заменившую ему мать.

А к чему это привело?

Я словно вживую снова увидела перед собой его изувеченное в боях тело, покрытое многочисленными шрамами, его изрезанную рубцом щеку. От былой красоты не осталось ничего.

Жизнь его изломала.

Отобрала не меньше, чем у меня. Он ведь сирота, и, кроме тётки, и не было у него никого. Как он мог не слушать единственного родного человека? Да никак… Взрослые играли нами словно куклами, не понимая, что ломают наши жизни.

И сейчас я воткнула последний нож ему в спину, бросив на дороге одного.

У меня за спиной словно крылья выросли.

Он заботился обо мне, защищал все эти дни, а я его предала.

Боль притупилась, слёзы застыли на ресницах. Впереди показалась наша двуколка. Я почти вернулась. Запнувшись об камень, упала и, поднявшись, поползла на четвереньках.

Как я могла, не выслушав его, взять и добить? Оставить в одиночестве…

Поднявшись на ноги, снова побежала. Слуха коснулся странный звук, вырывающий сердце из груди.

Глухие, сдавленные рыдания.

Я даже не подозревала, что сильные мужчины могут плакать. Это прибило на несколько мгновений к месту.

— Джо, — выдохнула шёпотом и, шатаясь, пошла к двуколке. Я не замечала ни обгорелых кустов, ни покойников.

Слышала лишь, как он тихо плачет, брошенный посередине этой дороги…

— Джо, — произнесла одними губами.

Нет, не осталось ни злости, ни обиды. Он, как и я, ни в чём не виноват. Мы были детьми, и только. Детьми, которые верили взрослым.

Забравшись в двуколку, опустилась на пол. Джо лежал, закрывая голову руками. Из-под сомкнутых век стекали крупные слёзы. Но даже сейчас он казался таким мужественным. Сильным…

Склонившись, я обняла его, прижимая к своей груди.

— Сейчас я дам тебе воды, — мой голос разбивался о его волосы.

— Виола, — он вдруг замер и в следующее мгновение стиснул меня в руках. — Моя Виола.

Его плечи тряслись. Он не мог сдержать себя. Я же не шевелилась, чувствуя себя опустошённой, и в то же время что-то тёплое разливалось в душе. Наверное, надежда на то, что будущее наше всё же будет радостным и счастливым.

— Ты вернулась… вернулась, — его голос охрип. — Не оставила.

— Нет, — выдохнула, пропуская сквозь пальцы длинные светлые локоны. — И не оставлю.

Руки вокруг меня сжались сильнее.

— Я всё объясню, клянусь… И больше никогда не обману… Обещаю тебе. Слышишь? Только не оставляй меня.

Я закивала и, склонившись, поцеловала его в уголок глаза. На губах остался солоноватый вкус его слез.

— Я думала, драконы не плачут, — шепнула, чувствуя, что меня отпускает.

— Только когда их бросают те, кого они любят, Виола. Твой уход я бы не пережил. Это страшнее любого ранения… Лучше прямо здесь вонзи мне нож в сердце, но не бросай вот так отвернувшись. Я уже не смогу без тебя.

— Мы ведь всего три дня по-настоящему знакомы, — я всё-таки цеплялась за это.

— Ты со мной знакома, — он провел ладонью по моей спине. — Я — намного дольше. Намного, Виола. Это я оплачивал твою учебу, когда мать твоего отца, даже имя её произносить не желаю, отказалась перечислять средства. Она желала вернуть тебя в дом. У неё появились на внучку свои мерзкие планы. Но я сделал ей гадость, вступив в сговор с директрисой пансиона. Я знаю тебя достаточно долго, чтобы полюбить, Виола. Прости меня… Прости…

Отстранившись, я сжала его лицо в руках и большими пальцами вытерла дорожки слез с щёк.

— Я не уйду, Джосеми… Не уйду.

Уголки его губ приподнялись, и он, наконец, разжал веки.

Я сглотнула, вглядываясь в залитые кровью белки глаз. Он ранен чистой тьмой, а я здесь с душевными обидами ношусь. Склонилась, поцеловала его в губы и прижалась лбом ко лбу.

— Я слезу, возьму лошадь под уздцы и поведу вперёд. А ты лежи и набирайся сил. Воду не дам, выпьешь отвар, ещё осталось немного. А как доберёмся до постоялого двора, то новый сделаю. Всё хорошо будет, Джо. Теперь моя очередь нас с тобой выручать.

Он как-то судорожно выдохнул, ухватился рукой за край сиденья, но я, быстро сообразив, что он задумал, обняла его, не давая сесть.

— Виола, — прохрипел он.

— Не смей, —