Немертвые самураи - Баптист Пинсон Ву

все, что сказала мать. В глубине души она дала обещание не только вернуться домой, когда путешествие закончится, но и попросить прощения. Война была ужасной. Мысль о том, что можно потерять кого-то, разбивала сердце. И мир был небезопасен. Ее мать с самого начала была права, но теперь она должна была доверять своей сестре и всем, с кем бы она ни оказалась.

Прорвавшись сквозь облако, рука об руку, Амэ и Юки спустились с горы Кинка и направились на запад через сельскую местность Мино, в сторону Адзути и Острова Демонов.

ГЛАВА 7. РОНИН

Осака, 1614 год

— Хэй! Хэй! — закричал военачальник со своей шаткой позиции.

— О-о-о! — ответили солдаты с трогательной радостью, издавая победный клич, по меньшей мере, в сотый раз за этот день.

Весь день и до позднего вечера солдаты и самураи приветствовали своего предводителя и праздновали свою первую победу в войне. В клане Санада не было ни одного трезвого человека, а многие просто не могли больше стоять на месте. И меньше всего их генерал Санада Нобусигэ, который был так близок к падению с пустой бочки, на которой стоял, что люди начали делать ставки на время его окончательного падения.

Нобусигэ был столь же блистателен в победе, сколь и грозен в битве. События того дня произошли всего несколько часов назад, но эту историю рассказывали уже столько раз, что она приобрела почти мифологический оттенок. Нобусигэ проскакал на коне через центр армии Токугавы, срубая головы направо и налево каждым взмахом копья. Говорили, что он снес сотню голов, а его самураи — багровые демоны — более тысячи.

Нагакацу знал, что эти истории сильно преувеличены, но также догадывался, насколько они важны для морального духа солдат. Он сражался в самой гуще битвы, пережив свое первое сражение в составе пехотного подразделения. Нобусигэ предложил молодому фехтовальщику коня, на котором тот мог бы отправиться в бой, но из-за его слабых навыков верховой езды Нагакацу предпочел сражаться пешим. Битва произошла недалеко от укреплений замка, и, несмотря на отсутствие коня, он не запыхался, когда началось сражение. Он увидел момент, когда генерал врезался в ряды Хонды, за несколько секунд до того, как его собственное подразделение вступило в рукопашную схватку. Нагакацу сосредоточился на том, чтобы следовать шести-монетному гербу Санады, и постарался расширить клин, начатый человеком, которому он пришел служить. В то утро он обнаружил, что легко убивает даже тренированных людей, и что его таланта во владении мечом не стоит стыдиться. В додзё он практиковался с другими целеустремленными учениками и всегда считал себя человеком средних навыков. На самом деле, он был смертоносным зверем, и, оказавшись на поле боя, он не только расширил клин, но и прорвался сквозь ряды противника, мотивируя других пехотинцев-асигару из своего подразделения, которые сражались как демоны, каковыми они себя называли. Их погибло так мало, что атмосфера вокруг костров была просто веселой. Они выиграли первую битву и были непобедимы.

— Вы видели… — спросил Нобусигэ, прежде чем рыгнуть в кулак. — Вы видели, как они обделались, когда Нагакацу отрезал руку с мечом их офицера, как будто она была сделана из бумаги?

Нагакацу покраснел от внезапного внимания своих новых товарищей и опустил глаза в чашку с саке, которая, казалось, волшебным образом наполнялась каждый раз, когда он ее опустошал. Упомянутый удар, по словам всех, кто стоял рядом с Нагакацу, изменил ход сражения, и потеря этого офицера повергла остальные силы Хонды в бегство, тем более что их командир был пьян как тануки[15].

— За Нагакацу! Хэй! Хэй!

— О-о-о!

— Спасибо, Санада-сама, — сказал молодой воин. — Мне просто повезло оказаться в нужном месте в нужное время.

Нобусигэ потряс своей пьяной головой, затем внезапно открыл глаза, потому что бочка сдвинулась.

— Воины-победители имеют право хвастаться, — сказал он. — Сегодня вечером я не потерплю смирения в своем лагере. Нагакацу, — позвал генерал с совершенно серьезным видом, — если ты сейчас же не начнешь хвастаться, я объявлю, что для всех нас это ночь.

Все солдаты у костра обратили умоляющие взоры на молодого воина, шепотом прося его сказать что-нибудь такое, что заставило бы вино литься рекой. Его никогда не учили этому в додзё Сигэмасы-сэнсэя, и эти слова болезненно прозвучали в его затуманенном сознании.

— Я думаю, вы ошибаетесь, Санада-сама, — сказал молодой человек, чем заслужил несколько неодобрительных замечаний. — Когда я отрезал руку этого самурая, он не обделался. Но обделались все солдаты его подразделения.

Последовавший за этим смех заглушил его смущение, и мужчины вдвое старше его подошли, чтобы похлопать его по спине и плечам. Санада Нобусигэ откидывался назад от смеха, а его ближайший товарищ предложил Нагакацу выпить с ним. Никогда раньше он не чувствовал себя так хорошо. Дело было не только в вине или победе. Это был дух товарищества, радость выживания и взгляд его военачальника, устремленный на него.

Генерал повторил удар молодого воина со своей опасной позиции и в конце концов упал на утоптанную землю лагеря, превратив смех солдат в чистую эйфорию.

Нагакацу подошел, чтобы помочь ему подняться, но Нобусигэ так хохотал, что молодому воину потребовалось несколько попыток, чтобы поставить генерала на ноги. Даже тогда он едва мог контролировать себя, и Нагакацу использовал все свои угасающие силы, чтобы удержать Нобусигэ на ногах.

— Ты храбро сражался сегодня, — сказал Нобусигэ, положив руку на плечо Нагакацу, чтобы удержать равновесие.

— Вы оказываете мне честь, мой господин.

— Но твои доспехи и меч…

— Мой господин? — Спросил Нагакацу, очень быстро трезвея из-за общего неодобрительного тона генерала. Он редко тренировался с доспехами раньше и знал, что некоторые из его приемов были немного жестковаты во время боя. Что касается его меча, то тот знавал лучшие времена, поскольку был приобретен им, когда он начал свой седьмой год в додзё.

— Их придется заменить, — подтвердил Нобусигэ. — Не годится, чтобы один из моих лучших людей сражался без моей эмблемы.

Нагакацу почувствовал тепло в груди. Он никогда раньше не осознавал, что единственное, чего ему не хватало в жизни, — это лорда, которому он мог бы служить, и человека, которого он мог бы любить.

Ёсимото-Самондзи отражал пламя, как и любой другой клинок. Узор в виде волн на лезвии был уникальным и элегантным, и кузнец, вероятно, смог бы разглядеть в нем руку мастера, но Ронину, который оценивал клинки по их способности приносить смерть и стойкости, катана показалась весьма подходящей.