Обещана мертвому царю - Вера Ширай

натянули на мою голову. Сильная рука с правой стороны вцепилась мне в локоть, с другой стороны меня так же крепко схватили за руку, удерживая на этом месте. Но они хотя бы развязали веревки.

Мы вышли из палатки. Я почувствовала, как лица коснулся прохладный ночной ветерок, услышала глухие шаги и лязг оружия. Через несколько мгновений меня уже втолкнули в другую палатку.

Здесь пространство ощущалось иначе. Под ногами была не солома, а плотный плетёный ковёр. Палатка как будто была больше, потолок выше. Плотная ткань стен не пропускала ни ветра, ни звуков снаружи, создавая глухую, давящую тишину. Сбоку тянуло теплом от металлической жаровни. Такое убранство могло принадлежать только важному человеку.

Я втянула воздух носом. Запахи могли рассказать больше, чем глаза: мужской пот, каленое железо, испорченный лечебный настой, сваренный наспех.

И только я начала складывать догадки воедино, как всё решилось за меня. Меня резко схватили за руку и потянули вперёд. В следующую секунду на плечи опустились тяжелые ладони, давящие вниз, заставляя меня опуститься на колени. Я не успела ни воспротивиться, ни обдумать происходящее, как мою руку грубо положили на что-то тёплое и влажное.

Понадобилась всего секунда. Под рукой едва различимо дрогнуло слабое биение сердца. Я сдвинула ладонь ниже, пальцами скользнула по коже… и сразу всё поняла. Я касалась мужской груди.

— Это рваная рана! — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. — Такое ни одним наговором не вылечить!

— Лечи! Читай свой наговор! — рявкнул рядом знакомый голос старшины.

Больной захрипел, тихо простонал, каждый вдох его сопровождался огромным усилием и невыносимой болью. Воздуха ему явно не хватало, грудь под моей ладонью то поднималась, то замирала. И эти паузы длились слишком долго.

— Делай, тебе сказано! — и холодное прикосновение металла к моей шее, меч вновь оказался у моего горла.

Я вздрогнула, но вместо того чтобы отпрянуть, осторожно оттолкнула лезвие тыльной стороной ладони. Медленно наклонилась ближе к груди раненого мужчины, прислушиваясь. Я считала удары его сердца: раз удар… ещё… тишина… удар… и снова тишина…

Другой рукой я коснулась его лба. Жар ударил в ладонь, будто я приложила руку к раскалённому камню.

— Не к добру всё это. — тихо пробормотала я, боясь сказать правду. Так горит тело, которое проигрывает борьбу. В деревне я бы отказалась такого лечить, любая попытка лишь продолжение агонии. Эта рана убивала его.

Я резко выпрямилась и одним движением сорвала мешок с головы. В тот же миг меня грубо толкнули в сторону, я упала на пол, откатившись от ложа больного.

Но никто не бросился ко мне.

Человек, лежащий на лавке, застонал громче. Его тело выгнулось от боли, лихорадка трясла его, дыхание сбивалось, превращаясь в хрип. Этот звук перетянул на себя всё внимание. Я смотрела на распростёртое тело, на разорванную на груди рану, почерневшую по краям. На свои липкие ладони, красные от крови.

И тогда я узнала его.

Слова сорвались с губ сами, и едва слышно, я прошептала:

— Князь… Это же князь…

Глава 20

Глава 20

— Князь… Это же князь…

Старшина и ещё один мужчина одновременно подскочили к лавке. Они склонились над князем, почти столкнулись лбами, вслушиваясь в его хриплое дыхание, в едва различимые слова, срывающиеся с пересохших губ.

— Тише… тише, княже… — зашептал старшина, — ведьма сейчас вас подлатает.

Я сидела на полу, не в силах пошевелиться: передо мной лежал человек, знаток Чернолесья, не раз переступавший границу. Он — залог безопасности и защиты, не только города, но и нашей деревни. И вот он лежит здесь на границе миров, беспомощный, истекающий кровью, не в силах сказать и нескольких слов.

— Ведьма…

На меня смотрел старшина, требуя невозможного. Но его резко прервал другой мужчина, выскочивший из-за моей спины.

— Не просто ведьма это! — выкрикнул мужчина, проталкиваясь вперёд. Его глаза блестели недобрым огнем, а лицо было перекошено злой гримасой.— Это водяница! Я узнал её!

— Я говорил! Я с самого начала говорил, что нечистая она! Водяница проклятая!

И в этот момент, я тоже узнала его в ответ. Мирдан. Он ткнул в меня пальцем, как будто я и есть источник бед.

— Из-за неё ему хуже стало! — продолжал Мирдан, задыхаясь от ярости. — Как она вошла, так князь и захрипел! Это её колдовство, её! Она Навь за собой таскает!

В палатке повисла тишина, дружинники молчали, а взгляды свои они обратили на меня. Я испугано озиралась по сторонам, ощущая эту давящую, пугающую обстановку. Поверят ли они мне? Слово дружинника против моего, а на мне чёрный плащ, ведьмин, и посох с черепом, который просто кричит о колдовстве. Найдётся ли здесь хоть один человек, который был в деревне с князем, видел меня раньше, вспомнит и скажет вслух, что князь не признал меня водяницей, не назвал нечистью?

Пока я лихорадочно подбирала слова, старшина молча рассматривал меня. Двое других дружинников стояли с разных сторон от меня, один из них переступал с ноги на ногу, неспособный стоять спокойно, а другой и вовсе не убирал ладонь с рукояти меча. А я… я просто боялась, что они поддадутся страху и ярости, и в этой палатке может оказаться при смерти не только князь.

Драган Муром вновь закашлялся. Грудь его судорожно поднялась, и сквозь ткань рубахи проступила тёмная влага, пугающего почти чёрного цвета. Князь вскрикнул от боли и вдруг распахнул глаза.

— Все вон. Вон! — распорядился князь, уверенным голосом, словно ранения и не было, словно не лежал он тут на лавке, а сидел на стуле своём, отдавая приказ.

Муром перевёл взгляд на старшину и уже тише, почти шёпотом, добавил:

— Волемир… скажи всем уйти.

Старшина выпрямился, резко махнул рукой и рявкнул так, что я, перепуганная, вздрогнула:

— Выполнять приказ князя! Все — вон!

Дружинники нехотя отступили, через плечо поглядывая то на князя, то на меня. Мирдан бормотал наговор, второй дружинник жестом указывал мне пойти с ними, и вот, медленно, один за другим, они покинули палатку, пока не остались лишь мы трое: князь, старшина и я.

— Волемир… — голос князя ослаб, стал едва слышным. — Сделай… что должно… пока не поздно…

Его веки дрогнули, взгляд помутнел, и он снова провалился в лихорадочный сон. Я сделала шаг вперёд. Старшина бросил на меня сердитый, почти яростный взгляд, но я не обращала на него внимания.